Во время оно

— Жаль. Не успела я его кровушки поганой напиться, не успела, не успела. А скажи мне, дитятко, долго ли еще сидеть мне в земле сырой? Долго ли еще свои кости глодать?

— Сидеть ты будешь, пока род мой жив, — говорит Карп Лукич, — а может и поболе. Бог милостив, поставил нас оберегать людей от нечисти: кого железом жечь, а кого — заветным словом.

— С-слово… — в ответ шепот.

— Проклятое слово… Но что же это я, боярин? Совсем забыла, старая, о манерах. Как звать-величать тебя, добрый молодец? При тебе ли меч твой кладенец?

— Не юродствуй. Звать меня Карп Лукич, а от тебя мне надобно то же, что и отцу в свое время. Цену я знаю.

— Месяц жизни, — смеется голос.

— Месяц жизни! Раньше помрешь, Карп Лукич, а откинешься — думаешь, к Господу пойдешь за свои дела? Одесную от Вседержителя встанешь?

— Встану или нет, это дело не твое. Ты на вопрос отвечай: девка моя указала на черный камень — чей это камень и как сюда попал?

Тишина.

— Камень, — шелестит в темноте голос.

— Да, непростой камешек тебе попался, боярин, не простой. Если бы он не отгорел уже, худо бы тебе пришлось.

— Отгорел?

— Как есть. Не будет от него больше ни пользы, ни вреда, он свое дело сделал. Небось уже и рассыпался. А вот что он с бабой несчастной сделал — это другое дело, веселое. Жизнь-то он из нее в обмен на сглаз высосал, а тело-то осталось. Страшное оно теперь, боярин, страшнее меня даже, и великая в нем тоска.

— Не болтай попусту, нечисть, и не такое слыхал. Кто порчу на парня навел?

— А сам не догадываешься? Чье проклятье всего сильнее? Материнское! Мать и навела. Не люба ей была невеста, ох, не люба. Вот и обратила она сына в волка, чтоб ее загрыз, из сердца вырвал. Если бы не ты, он наутро уже в человека бы перекинулся, да к матери вернулся. Так, одна девка погибла бы, а теперь и он мертвец, и мать его проклятие на себя приняла. Трое мертвых, боярин, а не лезь ты — был бы один.

— А камень откуда взялся?

— Наследный. Испокон веков от матери к дочери передавался. Доволен? Знаешь, чей дом палить? Теперь расплатишься? Надоело свои же кости глодать!

— Ешь, — отвечает Карп Лукич.

Довольное урчание в темноте.

— Сладко мне, боярин, ох и сладко же, — шепчет голос.

— Много в тебе жизни. Приходи еще, привечу, обниму, приласкаю. Приходи.

Уходит боярин Карп Лукич, а на голове его седых волос прибавилось — немного, не видно почти, но от себя не спрячешь.

— Мать это его, — говорит он Федору, когда из подвала выходит.

— Поганое дело, не ждал такого.

— Женщины, как пишет ангелический доктор Фома Аквинский, суть вероломство и обман, — отвечает Федор.

— А с камнем что, Карп Лукич? Силен еще камень?

— Кончился. А вот что с бабой стало, не знаю.

— Что эта говорит? — спрашивает Федор и опасливо на подвальную дверь косится.

— Говорит, что страшнее, чем она, баба стала.

— Бедная Апрося! — вздыхает Федор.

Но делать нечего, надо собираться на дело. Скликает Федор народ — голос у него зычный, хоть сам ледащий — берет народ хворост, огниво и стекается к избе Апроси, матери жениха.

— Дома она? — спрашивает Карп Лукич у старосты.

— Дома, боярин, — отвечает староста.

— Второй день не выходит. Стара стала бабка, чудит.

— А ничего странного не видел?

— Нет, батюшка, не довелось.

— Ладно, — приказывает Карп Лукич.

— Погодим с костром. Игнашка, встань у окна. Ты, Федька, рядом со мной будь, ты слово помнишь. Рябая где?

— Убегла, — отвечает Федор.

— Привести.

Привели Марфушку. Такая же, как и всегда — грязная, растрепанная, со своей Смертынькой.

— Смотри, Марфушка, — ласково говорит Карп Лукич.

— Смотри внимательно. Есть кто в избе?

Откинула Марфушка волосы, сорвала повязку, уставилась заросшим глазом в избу.

— Хо-одит! — заскулила, — Хо-одит! На четырех ногах!

— На четырех, говоришь? — задумался Карп Лукич.

— Плохо дело, Федька — права была Тень.

— Жечь будем, Карп Лукич?

— Придется.

Обложили дом соломой, стал Карп Лукич искру высекать. Высекает и слова тайные шепчет. Тут по плечу его хлоп — староста.

— Батюшка, в окне мелькнуло!

— Апрося?

— Нет, не она! Другое что-то, страшное! Рук у него много. Народ пужается!

— Пусть ждут. Сейчас будет огонь. Игнашка, карауль окно. Если кинется — кнутом!

Замычал Игнашка. Тут и искра вышла, да непростая — загорелась от нее солома в один миг. И такой вой из дома раздался, что сердце режет. Ходуном изба в дыму заходила, но из избы никого — видать, крепко держало чудище боярское тайное слово. Говорили только потом в деревне, что видели в окне за бычьим пузырем неведомое чудовище, в которое Апрося обратилась — черное, многоголовое, с тысячью суставчиков. Но полыхнула изба в последний раз и рассыпалась на пылающие уголья.

Вздохнул Карп Лукич. Кончилось дело. Расступился народ, и пошел он к себе на подворье, а в спину ему глядели стар и млад. Со страхом глядели — тут скрывать нечего, но такая у человека была служба.

А вот и весь о ней сказ.