Вода

— Я люблю тебя, Раффа, — сказал мне Адда.

Раффа. Я был ребенком и у меня было имя.

Это имя я могу себе забрать. Мне кажется, я имею на это право.

Теперь у меня в голове, греясь от костров, живет мое имя. Пятилетний я спит в нем, и костры освещают маленькое худощавое тельце босого ребенка.

Воды по прежнему нет.

Я Раффа, — говорю я. Дай мне воды.

— А где твой дружок?

Мне восемь. Адда мертв уже три дня.

Я пытался объяснить.

Тогда впервые мои глаза провалились в глубь головы, и в мозгу зажглись костры. Наверное, я сломал руку, ударившись о стену. Мама Адды кричала, что убьет меня. Ее успокаивали, мои родители смотрели на мой искривленный рот, разбитую губу.

Пока я душил Адду, он рефлекторно отбивался.

Он отбивался, — всхлипывал я. Он вернется.

А может, и нет, — из глубины моей души вырывалось сомнение, унося душу, породившую его, в пятки. Раньше он не отбивался.

На восьмой день после своей смерти Адда снова поцеловал меня в щеку.

Его никто ни о чем не спрашивал, когда он вернулся.

Меня же стали сторониться.

Восьмилетний Раффа садится рядом со своим именем, и гладит по голове спящего пятилетку. В глазах его отражается адское пламя костров. Он что-то шепчет, но песок в горле, и вне меня все еще нет меня. Как и вовне.

Адда, нет.

— Раффа, пожалуйста.

Он расплачется, а я ненавижу, когда он плачет. Красивый и бледный, он не похож на всех нас, загорелых, черноволосых. Изможденных солнцем и пустыней.

— Почему мне не верят? — спросил я.

— Потому что ты не врешь, — Адда смотрел мне в глаза.

— Ты мой друг, — добавил он.

Я готов был сделать что угодно за эти слова, — испортить воду, сбежать в пустыню и там умереть, оскорбить родителей, отрезать себе ухо, коснуться нечистот. Но не убивать Адду.

… и вот мне пятнадцать, и я с тихой болью смотрю на двух детей у костра. Один спит, второй словно пуст. У нас с ними есть имя.

Моя смерть идет по твердому песку. Я слышу ее движения своим затылком, ноющим, как будто туда загнали раскаленный прут. Скоро перестану слышать и это. К черту эта вода, я хочу сесть вместе с детьми у костра и смотреть в огонь, опираясь на свое имя. Ничего нет, — идет смерть.

Адда. Я закричал, — хрипло. Страшно.

Я кричал, Адда был мертв.

А что еще было, — застилая мой крик, возникает прошлое, дописывая несказанное в моей памяти. Мгновения. Рваные образы. Отпечатки жизни, которые сейчас сжигают проклятые костры в моей больной голове. Рядом с кострами дети. Дети питаются теплом от моей сгорающей души.

Мой крик превращается в мольбу:

— Вода! — кричу я хрипло и едва слышно, распугивая песок и горячий воздух вокруг меня.

— Пей, Раффа, — мягко и кротко звучит голос Адды.

Вода касается моих иссохших губ. Я жадно пью из холодных ладоней.

И наконец могу открыть глаза, потому что вода проникает в меня и становится началом моим. Костры, которые раскаляли железный прут, пронзивший мою голову, тухнут, и только пепел от них остается на выжженной, раненой душе. Заметив меня, и в последний раз поглядев на меня, дети уходят.

Я пуст, во мне ничего не осталось. Даже боли.

У меня была жажда, — и ту убил Адда.

Адда же улыбается.

— Воду хранит песок. Во время дождя он поглощает ее, и вода остается в песке, пока не доходит до земли. Если долго трудиться, можно извлечь воду.

Я знаю, — хриплю я.

Адда улыбается и печально смотрит на меня.

— Раскрой ладони, — шепчет он.

— Сжатая в кулак ладонь не может ни дать, ни принять.

Я вдруг словно трескаюсь. И из трещин моих глаз льется вода.

Я плачу и протягиваю к нему ладони.

Если не на что надеяться, то некуда идти. Если некуда возвращаться, нужно идти вперед.

Сжатые кулаки могут только убивать. Я убивал Адду. Адда был мертв, а я кричал. Но сейчас он был жив, и просто шел вперед, изредка останавливаясь, но не оборачиваясь.

Моя ладонь осторожно коснулась песка.

Еще недавно костры сжигали меня дотла.

Неужели хватило всего одного глотка, чтобы потушить их?

Я встаю и, пошатываясь, иду за Аддой.

Когда придёт время, только я смогу его убить.

Ведь во мне течёт его вода.