Фандом: Гарри Поттер. Гермиона не слишком-то хорошо владеет метлой. Этот недостаток нужно непременно исправить. И почему бы не взять урок у своего лучшего друга? Но иногда такие уроки оканчиваются довольно странно.
56 мин, 50 сек 4426
— Ну вот ещё! — отвечает она, ненатурально усмехаясь. Отвечает автоматически, как будто это обычная беседа, как будто она не понимает, что он хочет сказать совсем другое, что внутри него бродят сейчас тысячи слов, которые он просто не умеет правильно выразить, они все написаны на его лице. Она просто делает вид, что он не сказал ничего особенного, пытается удержаться на этой грани, на которой оба балансируют, и сама знает, что это всего лишь притворство.
— Я не понимаю, почему я не видел этого раньше. Почему мы не видели этого раньше? — говорит он и остаётся стоять с открытым ртом.
— Чего?
— Этого! — он делает руками круговое движение как бы направленное на них обоих. — То, что мы… должны быть вместе. Сейчас и потом. В жизни.
Она инстинктивно дергает шеей отрицающим движением, отпрянув назад, внезапно чувствуя, что упирается спиной в дерево, и смотрит на него пристально, не отводя глаз. Взгляд становится слегка испуганным.
— Гарри… — шепчет она, и слово похоже на обычный выдох.
Он делает шаг и снова сближается с ней вплотную, вроде бы глядя только в глаза, но скользя при этом по всему её лицу.
— Гарри, — повторяет она, чуть приподнимая брови, — мы же друзья.
Конец фразы звучит совсем тихо, но, тем не менее, в нём кроется и толика недоумённого упрёка.
— Конечно, — кивает он, не оставляя сомнений в этой бесспорной истине.
— Это неправильно. Такие вещи…
— Я знаю, — снова кивает он, прерывая готовый сорваться поток её разъяснений, — но ничего не могу с этим поделать.
— Почему? — произносит она уже одними только губами.
— Потому что это правда.
— Что?
— Что я люблю тебя…
Её ресницы немедленно распахиваются, глаза застывают, как у восковой фигуры, губы приоткрываются, она замирает на месте, как будто поражённая обездвиживающим заклинанием, только руки делают рефлекторную попытку взвиться вверх к губам, но так и остаются внизу, в самом начале своего движения. Она резко бледнеет, и сквозь эту бледность на щеках начинают проступать красные пятна. Несколько секунд оба стоят в абсолютной тишине, не меняя позы, как будто время остановилось, как будто эти самые секунды вычеркнуты, выхвачены из их жизни, потом она резко срывается с места, проскальзывая между ним и шершавым стволом, и несётся по широкой поляне с крепко стиснутыми челюстями и слегка ошалевшим взглядом.
Внутри что-то большое. Что-то, словно надутый шар из плотной резины, мешает дышать, мешает думать, делает всё тело лёгким и каким-то слегка не своим, совершающим хаотические движения в попытке избавиться от этого внезапно возникшего чужеродного элемента, незнамо каким образом появившегося и захватившего контроль над всем тем, что с рождения считалось своим. Поэтому она бежит.
В абсолютно пустом пространстве головы блуждает маленькое жёлтое солнце, разбрасывающие вокруг яркое сияние, которое должно сейчас литься из ушей, из глаз, пробиваться из-под сжатых зубов мимо раскрытых губ. Грудь распёрта изнутри, так что кажется, сейчас полопаются рёбра, горло сжато отчаянным спазмом, непонятно, как она умудряется дышать. Глаза почти ничего не видят сквозь жидкие солёные линзы. В ногах… в мышцах на внутренней части бёдер противная сладкая слабость, неизвестно откуда возникшая, мешающая бежать, в любой момент могущая заставить споткнуться о кочку маленькой ступнёй в измазанной землёй простой чёрной туфле без каблука и растянуться со всего размаху посреди высокой травы, и тогда… Тогда он догонит её, и станет ещё хуже. Произойдёт что-то ужасное, что-то, от чего она бежит как безумная. С ней, с ними обоими. Что-то изменится навсегда, страница перевернётся, и возврата к прошлому больше не будет. Хотя её бедное, бешено бьющееся сердечко сквозь застилающую сознание яркую пелену всё настойчивей и настойчивей подсказывает ей, что бежать всё равно уже бесполезно, что этот забег заранее обречён быть проигранным. Даже если её не преследуют. Изменения всё равно уже в ней, внутри, они закрались туда давно, когда она и понятия об этом не имела, и просто ждали подходящего момента. И вот он настал, этот момент, и она застигнута врасплох. Но пока в ней остаётся хоть капля сил, хоть отголосок инстинкта, контролирующего движение слабеющих ног, она бежит.
Она останавливается, только когда понимает, что к тому большому внутри, не имеющему объяснения и описания, чужеродному и пугающему, примешивается что-то вполне знакомое, но не становящееся от этого менее мучительным. Её лёгкие буквально горят. Хотя она рада сейчас и этому, такому привычному, ощущению. Она стоит на вершине крутого пригорка, возвышающегося над озером. Её сумасшедший забег в результате напоминает крутую дугу прямо по опушке леса. Она чувствует, что ноги не в состоянии больше нести её, и усаживается прямо на землю, на край небольшого обрыва, и дышит, тяжело и жадно, хватая воздух частыми вдохами, заканчивающимися слегка истерическими отзвуками из её горла.
— Я не понимаю, почему я не видел этого раньше. Почему мы не видели этого раньше? — говорит он и остаётся стоять с открытым ртом.
— Чего?
— Этого! — он делает руками круговое движение как бы направленное на них обоих. — То, что мы… должны быть вместе. Сейчас и потом. В жизни.
Она инстинктивно дергает шеей отрицающим движением, отпрянув назад, внезапно чувствуя, что упирается спиной в дерево, и смотрит на него пристально, не отводя глаз. Взгляд становится слегка испуганным.
— Гарри… — шепчет она, и слово похоже на обычный выдох.
Он делает шаг и снова сближается с ней вплотную, вроде бы глядя только в глаза, но скользя при этом по всему её лицу.
— Гарри, — повторяет она, чуть приподнимая брови, — мы же друзья.
Конец фразы звучит совсем тихо, но, тем не менее, в нём кроется и толика недоумённого упрёка.
— Конечно, — кивает он, не оставляя сомнений в этой бесспорной истине.
— Это неправильно. Такие вещи…
— Я знаю, — снова кивает он, прерывая готовый сорваться поток её разъяснений, — но ничего не могу с этим поделать.
— Почему? — произносит она уже одними только губами.
— Потому что это правда.
— Что?
— Что я люблю тебя…
Её ресницы немедленно распахиваются, глаза застывают, как у восковой фигуры, губы приоткрываются, она замирает на месте, как будто поражённая обездвиживающим заклинанием, только руки делают рефлекторную попытку взвиться вверх к губам, но так и остаются внизу, в самом начале своего движения. Она резко бледнеет, и сквозь эту бледность на щеках начинают проступать красные пятна. Несколько секунд оба стоят в абсолютной тишине, не меняя позы, как будто время остановилось, как будто эти самые секунды вычеркнуты, выхвачены из их жизни, потом она резко срывается с места, проскальзывая между ним и шершавым стволом, и несётся по широкой поляне с крепко стиснутыми челюстями и слегка ошалевшим взглядом.
Внутри что-то большое. Что-то, словно надутый шар из плотной резины, мешает дышать, мешает думать, делает всё тело лёгким и каким-то слегка не своим, совершающим хаотические движения в попытке избавиться от этого внезапно возникшего чужеродного элемента, незнамо каким образом появившегося и захватившего контроль над всем тем, что с рождения считалось своим. Поэтому она бежит.
В абсолютно пустом пространстве головы блуждает маленькое жёлтое солнце, разбрасывающие вокруг яркое сияние, которое должно сейчас литься из ушей, из глаз, пробиваться из-под сжатых зубов мимо раскрытых губ. Грудь распёрта изнутри, так что кажется, сейчас полопаются рёбра, горло сжато отчаянным спазмом, непонятно, как она умудряется дышать. Глаза почти ничего не видят сквозь жидкие солёные линзы. В ногах… в мышцах на внутренней части бёдер противная сладкая слабость, неизвестно откуда возникшая, мешающая бежать, в любой момент могущая заставить споткнуться о кочку маленькой ступнёй в измазанной землёй простой чёрной туфле без каблука и растянуться со всего размаху посреди высокой травы, и тогда… Тогда он догонит её, и станет ещё хуже. Произойдёт что-то ужасное, что-то, от чего она бежит как безумная. С ней, с ними обоими. Что-то изменится навсегда, страница перевернётся, и возврата к прошлому больше не будет. Хотя её бедное, бешено бьющееся сердечко сквозь застилающую сознание яркую пелену всё настойчивей и настойчивей подсказывает ей, что бежать всё равно уже бесполезно, что этот забег заранее обречён быть проигранным. Даже если её не преследуют. Изменения всё равно уже в ней, внутри, они закрались туда давно, когда она и понятия об этом не имела, и просто ждали подходящего момента. И вот он настал, этот момент, и она застигнута врасплох. Но пока в ней остаётся хоть капля сил, хоть отголосок инстинкта, контролирующего движение слабеющих ног, она бежит.
Она останавливается, только когда понимает, что к тому большому внутри, не имеющему объяснения и описания, чужеродному и пугающему, примешивается что-то вполне знакомое, но не становящееся от этого менее мучительным. Её лёгкие буквально горят. Хотя она рада сейчас и этому, такому привычному, ощущению. Она стоит на вершине крутого пригорка, возвышающегося над озером. Её сумасшедший забег в результате напоминает крутую дугу прямо по опушке леса. Она чувствует, что ноги не в состоянии больше нести её, и усаживается прямо на землю, на край небольшого обрыва, и дышит, тяжело и жадно, хватая воздух частыми вдохами, заканчивающимися слегка истерическими отзвуками из её горла.
Страница 15 из 16
