Волчий Хутор

— Всего две ромашки — усмехнулся про себя, опять произнеся негромко Дмитрий — И все. В двадцать девять, почти лет. Прямо здесь в лесу, на этих кочках. И никто не узнает. И не найдет его среди этого леса. И ему не выползти из этого леса. Ни за что.

Он вспомнил свой детский дом, где он провел все до войны свое детство. И своих воспитателей. Почему-то, вспомнил о матери и отце, которых, вообще никогда в жизни своей молодой не видел. Но по здравому разумению они у Дмитрия должны были быть. Но, он о них так ничего и не знал, кто они и где. Он помнил только свой интернат и воспитателей. Он подумал, что хорошо, что не знал матери и отца. И именно из-за этого сейчас, он думал, будет гораздо легче умереть. Даже здесь на этом болоте. И в этом летнем лесу. Он смотрел на березы и сосны в свету лучей восходящего утреннего над болотами солнца. Было красиво. Он видел, как колышутся на легком летнем ветерке листья у болотных тонких склоненных над ним березок. Он не слышал выстрелов, где-то там, впереди на окраине болота. Как по нему бил немецкий танк и мотоциклисты из раскаленных от непрерывного кинжального огня пулеметов. Не видел летящих над его головой по воздуху, вдоль всего болота пулеметных пуль.

Как бились они, о деревья, калеча стволы. И сбивая листву и хвою с веток. Как осыпалась лоскутами и ошметками кора. И падали ветки, прямо рядом с ним. Он уже плохо все видел и слышал.

Дмитрий готовился к смерти. Он достал, открыв планшетку, полетную карту и порвал ее в мелкие клочки. Чтобы если, что, то немцы после его смерти не смогли ничем воспользоваться.

Дмитрий чувствовал приближение смерти. Ему стало холодно. И, он тяжело дышал. И даже слышал перебои своего в груди сердца. Он, почти не чувствовал свои уже руки. Пальцы онемели. И ему было дурно. Кружилась голова, и рябило в глазах. Все стало двоиться вокруг. Он достал кое-как из кобуры правой рукой свой пистолет ТТ, и положил себе на грудь. Потом в планшетке под онемевшую от потери крови руку попала чистая письменная бумага. Вот ее он решил использовать в качестве посмертной своей записки. Он достал там же уже с трудом короткий химический карандаш. И, было принялся коряво, что-то писать. Но, что-то промелькнуло перед его глазами. Он дернулся от испуга и взялся за ТТ.

Дмитрий не шевелился. И настороженно осматривался, хотя плохо все видел из-за помутненных от слабости и головокружения глаз. Он чувствовал, что теряет и эти уже последние силы. И скоро, даже не поднимет пистолет, чтобы защитить себя, хотя бы в последний раз.

— Они хотят идти за летчиком! — сказала Серафиму Кожубе громко Варвара Семина. Она вместе с Симкой Пелагиной, пятнадцатилетней девчонкой находились в доме родственницы Симкиной матери Анны Пелагиной, тети Пелагеи Зиминой. Староста деревни Кожуба зашел, как бы проведать в гости к Пелагиным. Он любил такое делать время от времени. И вот оказался как раз здесь. Тетя Стюра и Анна смотрели в окно дома на улицу. И на суетящихся по поселковой между домами дороге немцев.

— Они думают, он жив. И хотят подкараулить его на краю болота! Они думают, что он выйдет к ним из леса, и они его схватят!

— Кто они, Варя?! — Спросил ее Кожуба.

— Эта тварь Хлыст с Прыщем и Дрыкой! — она продолжила — Они собираются идти в сторону Волчьего хутора. И там летчика нашего караулить!

— Вот, значит как! — ответил Серафим — А, ты точно это слышала?

— Так же как тебя слышу! Четко и точно! — ответила Варвара — Это говорил Хлыст Прыщу и Дрыке. Они хотят сделать там, в районе Волчьего хутора засаду на него! Сейчас вся деревня на ушах!

— Надо сообщить нашим в лесу о нем. Может, успеют раньше, чем эти уроды его перехватят! — сказал ей Серафим — А, ты должна с детьми уйти из деревни.

Он уже спокойно и тихо ей добавил — Сбереги детей, Варвара. Уходи в лес.

Дорогу к нашим ты, тоже знаешь. Я тебя уже, какой раз прошу это сделать. Скоро, возможно будет наступление на село. И через него дальше к линии фронта. Так, что лучше тебе быть там, в лесу с нашими раньше еще до возможного наступления.

— А, ты, Серафим? — она его спросила.