Восточная сказка клуба на углу

Шустренько достав из кармана это средство письма и отдав ему вместе с книгой, я тихо добавил, не отводя от него глаз, в которых изо всех сил изображал восхищение:

— Для меня большая честь и радость жить в одном городе с автором этой книги.

— Ох уж эта мода на автографы, яркие обложки… — пробурчал этот Фредерик не очень довольно, что-то чирикая на первой странице. — Не я выбирал оформление — и вот что вышло.

— А это правда, что все деньги от ее продажи идут в приюты для детей, ночлежки и дома престарелых? — игнорируя ворчание и его желание уйти, я все приглядывался, выискивая точки воздействия.

— Конечно, правда, — захлопнув книгу, он вернул мне ее вместе с ручкой. — Ни единого цента от этого я в карман себе не положил.

Проклятье, и не врет же! Бедняком продолжает перебиваться, когда детки, бездомные и бесполезные старики на его честно заработанный барыш жируют, поди! А я ведь наивно считал, что со всей этой коррупцией, равнодушием и поголовным эгоцентризмом мир начал исправляться. Но вот такие святоши портят всю статистику. Даже у Папы Римского грешки пусть и мелкие, но имеются за душой. В Ад они его после смерти, к сожалению, не утянут, но таки наличествуют. Этот же мужчина, похоже, с этой точки зрения безнадежен. Его душу сможет запятнать только нарушение нескольких особенно строгих заповедей, как «да не будет у тебя других богов, кроме Меня», «не убивай», «не прелюбодействуй», «не укради» или«не пожелай добра ближнего». Первая и две последних к реализации сомнительны в силу его высокой моральной планки, остается только убийство и прелюбодеяние. Только кого он может пожелать убить и по какому поводу захочет гулять по койкам?

— Ты чем-то опечален, парень?

О, рыбка в сети плывет сама! Я, оглянувшись на собор и изобразив тень сожаления на лице, чуть мотнул головой в сторону:

— Давайте не здесь поговорим, а то после службы людей много. Хотелось бы в более спокойной обстановке.

Человек пожал слегка плечами:

— Если так хочешь… И, кстати, можешь обращаться ко мне на «ты».

Огибая его, я доброжелательно ответил, выпуская румянец, будто польщенный:

— Как скажете… скажешь, мистер Бредфорд, — и, двинувшись по улице и выискивая скамейки, наиболее подходящие для приватного разговора, услышал, как он сказал мне в спину:

— И еще зови меня Фред. Мне так привычней…

Не постарался меня обогнать, идет за спиной, как баран за пастухом. Смиренный и тихий, аж тошно до смерти, так и тянет прямо так ему и заявить в лицо, что его Бог решил изменить политику на диаметрально противоположную, а потому он должен красть, убивать, блудить и пускаться во все тяжкие — заявить хотя бы для того, чтобы посмотреть на его реакцию. Но нет, тогда все мое задание улетит мне же под хвост, и светить мне будет только расправа. А вот какая конкретно расправа, мои пожелания и предпочтения учитывать никто не будет, как начальники захотят — так и расправу учинят.

Увидев подходящую скамейку и попутно скользнув взглядом по рядом пристроившейся урне, я поймал себя на легком позыве выбросить в нее подписанную книгу. Позабавился, представив лицо этого человека, когда и если это сделаю. Дьявол, не вовремя мою голову заполнили мысли о том, как было бы весело поиздеваться! Сев, мы некоторое время молчали, а потом я, следуя роли, начал:

— В общем, я хотел бы спросить совета. Моя жизнь была не самой правильной, много плохих вещей мне пришлось совершить… — осекшись, с мрачным выражением лица оттянул уголок рта. — Впрочем, я и сейчас совершаю не самые лучшие поступки. И мне мерзко от этого… Я сам себе мерзок, но я увяз в этом так глубоко, что не в силах прекратить.

Он, задумчиво нахмурив свои широкие брови, потер подбородок с легкой щетиной:

— Знаешь, тебе бы лучше исповедоваться священнику — он грехи тебе и отпустит.

Я помотал головой:

— Вы… ты не понимаешь. Я уже приходил к собору и хотел пойти исповедоваться, чтобы хоть немного облегчить груз на душе — и тогда бы, возможно, и смог бы найти выход, но… Тогда я не решился, и в этот же вечер по телевизору показали парня, который в очереди передо мной стоял там, в соборе. И сказали прямым текстом, что священник повел себя как порядочный гражданин, сдав его полиции. И где тут клятва о таинстве исповеди? — изобразив на лице растерянность, я с немалым возмущением заглянул в глаза этому ходячему святому. — А закон мое раскаяние волнует в последнюю очередь! Им все равно, хочу ли я все это бросить или продолжать! Они вкатят мне по-полной, а потом не будет ни единого шанса на то, чтобы все исправить! Потому что я состарюсь ко времени выхода из тюрьмы…

Фред, немного опешив, округлил глаза:

— Все настолько серьезно? — и, когда я кивнул, спросил тише: — А подробней сказать мне можешь? Обещаю, что не выдам тебя никому, — и чуть улыбнулся, — притом, что я даже имени твоего не знаю.