Восточная сказка клуба на углу

— Уместна стыдливость мужчины перед девушкой невинной, чужою матерью и женой. А скрываться мне от тебя, как от такого же прекрасного статного мужчины, было незачем, ведь ничего для себя нового ты не увидел, не открыл глубин новых знаний, не так ли? А из твоего праведного возмущения, не вызвавшего во мне особой веры, я могу сделать вывод простой и лежащий на поверхности, как приторный финик на горке из свежего белого изюма…

— И какой же? — кинул в его сторону я взгляд через плечо, не больно и ожидая чего-то внятного или путного.

— Возмущен ты столь кратким созерцанием моего обнаженного тела потому, что были глубоко задеты в тебе струны эмоций, чувств пламенных и волнующих. На этих западных землях что люди, что создания нечистые, включая тебя, собрат мой, увязают в заботах ежедневных и рутинных, забывая о простых радостях и сладостном угождении душе и телу. Людей наставляя на греховный путь, ты позабыл, что твоею основой также является грех низменный…

Так… это мне что, тонко намекнули на мой недотрах?

Глава 3. Треугольник, слепец и договор

Этой ночью спалось мне очень плохо. Вот нет у меня привычки засыпать, когда за стенкой находится кто-то чужой и более — настолько странный! Даже джигиты были для меня более понятными личностями, чем этот шайтан, от них хоть знал, чего можно ожидать, а этот… В темноте мерещились эти его глаза, но светящиеся, как два осколка солнечной материи, лучистые, согревающие… Заруби меня архангел, но галлюцинации — уже диагноз. Может, стоит взять отпуск?

Ага, дадут мне отпуск, как же. Слишком долго я прожил среди людишек, раз думаю об отпуске. Бес — есть бес, и вкалывать он должен без выходных, отпусков, больничных и отлучек по случаю болезни ребенка или мамочки с артритом! Человеческие командировки — с радостью, человеческий отдых — шиш, и заткни луженую глотку.

Да и чего я раскис, спрашивается? Сдрейфил оттого, что он меня умудрился смутить, разбить последовательность моих действий, да еще и внаглую заявил, что мне половой жизни не хватает, раз так среагировал на его обнаженный суповой набор? Хотя нет, суповой набор — это фифы вроде той анорексички недавней, а вот у него в смысле фигуры все нормально, как и у меня. Нечистые ведь еще обязаны иметь презентабельный вид, а то что это еще за соблазнитель, если он коротышка-старичок с пузиком и заиканием? Вот-вот, над таким хохотать будут, а не пускать в дело. А еще у нечистых должен быть боевой дух, железная воля и стальные нервы! И назавтра я у него отвоюю внаглую набранные очки!

Так как благодаря нашей общей природе адских созданий владелец бара разрешил мне график работы не два через два, а день через день, то я решил действовать наутро, встав сам и подняв безо всяких церемоний этого шайтана с кровати… О, и кстати, сам процесс этой побудки был занимателен. Вот я весь такой уже бодрый, умытый и причесанный, открываю дверь тихонько и, оглядывая для начала безмятежно сопящего Сагира в позе на боку, ко мне спиной и с раскиданными по всей подушке волосами, встаю над его кроватью, достаю из-за спины безобидный треугольник — знаете, есть такие мелодично звенящие, их еще к музыкальным инструментам относят, — и…

Только воспроизводить на нем я собрался далеко не музыку.

От беспорядочного звона шайтан, казалось бы, взлетел над кроватью, запутавшись в одеяле — и, таки сумев высунуть голову и взглянуть на меня, сдвинул брови, а потом, криво улыбнувшись, процедил сквозь зубы какую-то череду слов на своем арабском. Жаль и одновременно не жаль, что этого языка я не знаю, потому что наверняка минимум половина произнесенных им слов была ругательствами.

Хотя, изучение арабского мата с носителем языка в качестве преподавателя… заманчиво.

— Собрат мой нечистый, а ты ранняя птица, как я понимаю? — сказал он наконец по-английски, уже без резких жестов и движений слезая с кровати и потирая шею. — Только вот гостеприимство твое я похвалить не могу, как бы ни хотелось. И это наносит тяжелую рану моей искренней привязанности, которую я ощутил к тебе, как к созданию родственному…

— Ой-ой-ой, — усмехнулся я криво, крутя в руке треугольник и переживая собственный маленький триумф, — неужели инфаркт схлопотал от этой пародии на колокольчик?

Но янтарные глаза смерили меня насмешливым взглядом, а уже его улыбка подсказала, что радоваться для меня все-таки слишком рано:

— Эта, как ты изволил выразиться, «пародия на колокольчик», просто гениальная идея с твоей стороны, отдаю честь твоей смекалке. Звонкое пение этого предмета в одно мгновение согнало с меня ночную сладкую негу и даровало бодрость на весь оставшийся день. За это я только поблагодарить могу тебя, собрат… — повернувшись ко мне лицом, сделал некий жест рукой с легким поклоном, который, наверно, эту самую благодарность означает. — Но вот подушка, которую ты пожаловал мне, жестка, как подстилка верблюда, — изобразив некую печаль, он вновь потер шею, — и из-за нее у меня просто невозможнейше болит шея, будто по ней палками прошлись.