Врач мертвых

Попятилась я. А он мой взгляд заметил, усмехнулся, и младенчика того в какой-то железный ящик припрятал. «Все, — говорит, — я готов». А я уж сто раз пожалела, что ввязалась, но так и выхода другого нет. Привела я басурманина в избу. Все сделали, как положено — разродилась Алевтина Венечкой. А этот, как ребенка воспринял, так и задрожал весь. Инда зуб на зуб не попадал. Алевтина-то, как избавилась от родовых мук, глаза распахнула, да завопила: «Ты что же, дура старая, мертвого врача притащила. Не будет теперь добра!» А Махмудка энтот бочком-бочком и в дверь. И гул такой пронесся, как если бы самолет пролетел. Может, и был то самолет. А мне сдается другое. Адский то гул был.

Вечерело. Во всех избах распивали вечерние чаи, в посвежевшем воздухе не раздавалось ни звука, как вдруг, совсем рядом с домой Маланьи, раздался истошный женский крик:

— Ирод! Наслал господь придурочного попа! Когда все это безобразие только кончится?

Настасья обернулась на крик и увидела через низкий заборчик, как Алевтина выдирает из земли крест.

— Сейчас крестом тебя по голове оглажу, — вопила она.

— Повадился на чужой огород, семинарист недоношенный!

Маланья замолчала и кинулась к забору.

— Опять поп с крестом приходил? — осведомилась она.

— Ай, нет на него закона.

Алевтина, наконец, выдернула крест и торжествующе понесла его прочь со своей территории. При этом она выглядела как христианка первых веков, с крестом на плече шедшая на казнь.

— Ругаться пошла, — раздумчиво произнесла Маланья.

— А может, и фингал попу поставит… Так о чем, бишь, я?

— Че там? — поинтересовалась Настасья, с интересом заглядывая в соседний двор.

— Верующая что ли?

— Какая там верующая! С попом все воюет, с отцом Игнатием. Попик у нас новый, молоденький, никто его не уважает, за советом нейдут. Вот и вбил в свою дурью башку, что Венька ему главный конкурент. Чуть Алевтина со двора, а он уж тут как тут с этим крестом. Воткнет на огороде и бежит, как нашкодивший поросенок, а Кулакова крест хватает и прет его на гору, к церкви, чисто Христос на Голгофу. Сколько ей говорила, не ташши в церковь-то, в лесочке оставь. Так ить честная! Грит, чужое имущество вернуть надо.

Так о чем я то говорила? Да! Гул пронесся. Ну, стало быть, разродилась Алевтина и стала воспитывать младенчика. Хворый он был, слабенький. Все, помнится, болел. Сколько раз мог до утра и не дожить. Конвульсии у него были. А Алевтина, зараза такая, все на меня грешила. «Твой мертвый врач Венюшку сглазил» — и все тут! А тут, как назло: то град, то засуха — тоже басурманин виноват. Так озлобился народ на Махмудку, что гнать его стали из деревни, изживать. А он уперся и ни в какую. Мужики уж и в область ездили к самому высокому начальству. Некуда басурманина переселять, и точка.

К тому времени Венюшке уж пять лет сровнялось. Странный рос мальчонка. Все что-то прислушивался ко всему, молчал много. Думали уж, немой уродился, ан нет — заговорил. Из-за слабости своей бегал мало, все книжки читал. Читать-то еще в четыре начал, сам обучился. Только вот тревожила Алевтину его болезненность. Воспитывала его чуть не в вате, пылинки сдувала, дрожала — одним словом. Ну и времени не теряла — подогревала, как могла, соседей против Махмудки. Оно ж и понятно, если постоянно подогревать — любой сварится. И решили наши мужики паталогонатома того порешить.

— Как это — порешить? — опешила Настасья.

— Насмерть?

— Знамо, насмерть. Как по другому-то? Выманили его за деревню, там, где земля непахана, под видом того, что хотят вскопать этот участок и облагородить. Лопаты взяли. Сначала по-хорошему говорили: мол, уезжай, арап. А он уперся, говорит: «Не арап я, а копт». Не знаешь, где такой народ есть?

— Нет, — покачала головой Настасья.

— Не знаю.

— Ну, значит, не арап. Хотя и похож. Сначала по-мирному — уезжай, а то хуже будет. Отказался. Мужики-то его лопатами и забили. А хучь бы и копт, все одно — забили.

— Как забили? Как можно? Это ж убийство.

— А-то! — подтвердила Маланья, утирая подбородок.

— Оно, конешно, убийство. Так ведь своих спасали. Хотели тело прямо там и закопать, но не успели. Меня там не было, не видела я, но говорят, что тело само собой ушло в землю, а на его месте разверзлась дыра…

— Дыра? Нет, ну все-таки убийство, — расстроилась Настасья.

— Не могу я писать про убийство. Незаконно это, и виновные не пойманы и не наказаны.

Она взяла еще одну сушку и принялась осторожно ее разгрызать, стараясь не попасть на пломбированный зуб:

— Как вот милиция придет к вам и пересажает всех. Дыра у них тут… Хм…

— Дыра, — согласно закивала Маланья.

— Огроменная круглая дыра в земле. Как пещера, только словно бы аккуратно вырезана. И дна у нее нет! — торжествующе подытожила Маланья.