Все равно

— Как… звать? — язык слушался с трудом, но тут скорее сказывался шок, чем чья-то злая воля. — Звать тебя как? — Ой, Витька, вот вроде сообразительный ты а? Ведь догадался сам, кто я. Иные всю жизнь со мной жили, да так и помирали, не разгадав, а ты вон, и года не прошло, допетрил. Умный ведь, а глупости спрашиваешь. Так я тебе и сказала свое имя-то истинное. Хоть ты и не умеешь ничего с ним делать — все равно не скажу. Да и не помню его почти, пять сотен лет с лишним, Вить, шутка ли.

— Умный… Дурак я…

— Да не казни себя, — Маринка встала и зазвенела чашками, заваривая мне кофе. — Мало кто игры мои разгадывал, да ещё так быстро. Но это я сглупила, дура старая.

Эти слова, сказанные молодой, цветущей женщиной заставили меня вздрогнуть. Марина поставила на стол чашку крепкого растворимого кофе и присела на корточки — стряхнуть порезы с другой моей ноги.

— Телефоны все эти… Плохо я в них пока понимаю, Витюш, разбираться только начала, захолустье у нас. Я и в райцентре-то никогда не была, на самом деле, куда уж там в город. Ляпнула тогда первое, что в голову пришло, напугалась, если честно, немного. Ты мне в ту ночь второго моего напомнил, Микитку-кузнеца. Ох, грозен был бугай, ты-то только ворота снес, а он едва избу по бревнам не раскатал, еле голову заморочить успела. Вот он такой же был — в ярости себя не помнил. В страсти тоже, — она лукаво подмигнула, села на стул. — Как и ты. Я в ту ночь сразу поняла — угадала. Хорошего жеребца заарканила.

— Ты ему тоже? Жену убила? — с ненавистью прохрипел я.

— Нуууу, жену не жену, а подругу пришлось. А куда деваться, родной мой, когда хорошие жеребцы от меня шарахаются? Одни недоделки под юбку лезут, у кого умишка не хватает понять, с кем связались. Вас, породистых, сиськами да жопой не заманишь, вы верные всегда, почему-то. От своих кобылок лядащих ни ногой, на одной похоти не придете. А ярость вас как арканом тащит. И ведь какая сила пропадает, Витя, какая страсть! Ведь я тебе спину в полосы когтями кроила, а ты только рычал да трахал, так что дом трясся! — Маринка вскочила, и, хохоча, закружилась по комнате, вскинув руки.

— Оооох, как же лупил-то, ведь в кровь, вусмерть любились, Витя! — она остановилась под тусклой лампой в старом пластмассовом абажуре, и посмотрела на меня. Высокая грудь, едва скрытая тонкой ночнушкой вздымалась, лицо раскраснелось, губы налились кровью и приоткрылись, блеснули в хищной улыбке белоснежные зубки, замерцали зеленью глаза в темных провалах глазниц.

— Хочешь? — выдохнула она. — Хочешь ведь меня, Витя? Ведьму полтыщелетнюю, жены и дочки твоей убийцу, тварь-людоедку. Хочешь!

Последнее слово она выкрикнула, словно команду, и я слетел со стула, со всей силы всаживая кулак ей в лицо. Лопнула по-детски припухлая нижняя губка, кровь брызнула на пыльный пластмассовый абажур, Маринка отлетела назад, врезавшись в стену так, что дом дрогнул, но на ногах устояла. Улыбнулась окровавленным ртом, в котором теперь не хватало зубов. В мерцающих зеленых глазах клубилась звериная, дурманящая похоть, и я сам вдруг почувствовал, что она права — хочу. Ненавижу — хочу.

Багровая пелена опять застлала взор, темные крылья ярости взметнулись за спиной, швырнув меня к ней. Я бил так, как бил когда-то в ворота, вышибая засов, бил страшно, насмерть. Второй удар вновь бросил её на стену, кровь забрызгала белую известь печки, старый холодильник. Маринка устояла и захохотала. Третий удар вышвырнул её в темную переднюю, где она, наконец, упала, запнувшись за высокий порог. Не прекращая хохотать. Я рванулся следом, упал сверху, прижал и принялся молотить уже опухающее окровавленное лицо, не обращая внимания на её ногти, полосующие мне бедра, руки, шею. Боль и вожделение закручивались в тугой ополоумевший смерч. Я чувствовал, как подаются, ломаются под ударами кости. Мои? Её? А мне не все равно? Дальше мы хохотали на два голоса, впрочем, её хохот быстро сменился бульканьем, потом, после слепого удара в гортань — хрипом. Я бил и бил, её голова уже почти безвольно моталась из стороны в сторону, кровь забрызгала пол и стены, растекалась чёрным ореолом вокруг головы. В какой-то момент я осознал, что не только калечу её, но и насилую. Дико, неистово, остервенело. Это было чистое безумие, что-то варварское, бесчеловечное, НЕ человеческое распирало меня изнутри, заставляло бить и трахать куда ни попадя почти безвольное, изломанное, окровавленное тело, которое пять минут назад было цветущей медноволосой красавицей. Все окончилось совершенно невыносимым мучительно-сладким взрывом, я смутно помню свой собственный звериный рев в этот момент и её протяжный булькающий хрип. Наверное, последний в её более чем пятисотлетней жизни.

Потом пришла тьма.