Всем сёстрам по серьгам

Побуянив какое-то время, семейство порешило дедову волю не принимать во внимание. Мужья средних дочерей, Раисы и Евгении, сговорились переехать в райцентр, там, мол, и сытнее, и теплее. Старшая, оставшись вдовой, вознамерилась поселиться в просторном доме свёкров, пустовавшем после их смерти. Она рассуждала так: дом тоже немаленький, но поменьше родительского, ухаживать за ним ей будет по силам, да и деньги нужны детям на обустройство своих будущих жилищ. Младшая дочь Людмила (она же мать этой самой женщины, к которой меня водили) наотрез отказалась уходить из отчего дома, но старшие вынудили её согласиться на продажу семейного гнезда. Как же она плакала, собирая узлы с вещами, голосили все её дети — трое парнишек и маленькая дочь Устя — обожавшие покойного деда и не осознававшие до конца смысл происходивших перемен. Время шло, жизнь текла своим чередом. Устя с братьями и матерью (отец их оставил вскоре после переезда в новый отдельный небольшой домик) часто с теплотой вспоминали Афанасия, сетовали на то, что никому своего дара он так и не передал, и пытались наладить отношения с остальными членами разобщённого семейства. Старшие сёстры окончательно ударились в служение мамоне, просчитывая каждый свой шаг с точки зрения выгоды, обрастая «нужными» знакомствами и с подозрением наблюдая друг за дружкой. О младшей они не забыли, нет, регулярно поздравляли с праздниками, ревниво интересовались успехами детей, но по-настоящему им было глубоко плевать на то, чем и как живут их родные люди, главным для них стало стремление быть богаче, влиятельнее всех,«чтоб все завидовали».

Прахом пошли усилия деда Афанасия, собственной жизнью показывавшего пример простого человеческого счастья, счастья любить, трудиться и радоваться тому, что имеешь. В год, когда Устинье исполнилось восемнадцать, женились двое сыновей Раисы. Обе свадьбы планировалось сыграть одновременно, но в последний момент молодые не пришли к согласию в каком-то вопросе и заартачились, упрямо настаивая на двух церемониях в разное время. Родители за голову схватились — это ж прорва денег нужна, но перечить не стали, принялись искать средства. В предсвадебном угаре непонятно каким образом кому-то пришло в голову, что дед Афанасий наверняка имел где-то схрон, кубышку с деньгами, уж больно рачительным был хозяином. Ошалев от этой идеи, родственнички начали судорожно соображать, как бы найти сокровище, и завертелось-понеслось… Они копались во всех углах, которые могли привлечь внимание покойного деда, перерыли все места, мало-мальски похожие на тайники, досаждали нынешним хозяевам их бывшего дома, рыская в саду и на огороде. Наблюдая это безумие, Людмила только головой качала, благодаря Бога за то, что Афанасий этого не видит. Усте, горячо любившей дедушку, тоже было больно на каждом углу слышать пересуды о его прижимистости и хитрости, о том, что он якобы зажилил деньги от собственных детей. Как бы то ни было, одним прекрасным утром золотая лихорадка достигла своего пика: сыновья Раисы вспомнили, что они не искали хорошенько в мебели, оставшейся от деда. Вытащив во двор старый, но крепкий сундук, служивший когда-то платяным хранилищем, они начали его простукивать. И нашли-таки что хотели, стервецы!

Крышка оказалась двойной, сломав её, парни дрожащими руками извлекли какие-то бумаги, содержание которых произвело эффект разорвавшейся бомбы. В тот же день новости знало всё село: знахарь проклял всех потомков! Ну как проклял… В общем, в крышке сундука Афанасий спрятал второе завещание, оставленное потомкам как раз на случай приступа жадности. В нём дед укорял детей и внуков, не удовлетворившихся наследством и позарившихся на то, что им не принадлежит. Мол, мало вам просторного дома, огромного хозяйства и сбережений на книжке, вы ещё больше хотите получить, палец о палец при этом не ударив. Раз хотели — так держите то, что заслужили: с момента обнаружения данного письма денег у вас будет ровно столько, чтобы едва хватало на жизнь, с голоду не умрёте, но и излишеств больше никто себе позволить не сможет. А тому, кто наиболее достоин, перейдёт мой дар, я, мол, сам выберу этого человека, если же такового не найдётся, то так тому и быть. Таково, мол, моё последнее слово, и точка. Селяне в глаза смеялись над незадачливыми искателями дедового клада: «Молодец Афанасий! Всех своих девок приданым наделил!» Позеленевшие от злости старшие сёстры перестали поминать Афанасия в церкви, а с семьёй Людмилы, защищавшей покойного отца, разругались окончательно, обозвав их нищебродами и неудачниками. Те действительно богатыми не были, но любви и тепла хватало в избытке, так что сюрприз деда их абсолютно не обидел — дети выросли в скромности, труде и согласии, не рассчитывая на чьи бы то ни было подачки. Ни на одну из свадеб их не пригласили.