Вся волшебная рать

Небо затянуто безжизненными тучами, черными, как мазут. Теодор Нотт посреди бесконечных улиц — как в тесной камере посреди Азкабана, полного сумасшедших заключенных. Он смотрит на витрины неуклюжих «магазинов волшебных фокусов», которые после принятия закона об «открытости магического мира для неволшебников» ордами заполонили дорогу к«Дырявому котлу». Витрины их как будто наэлектризованы ослепительной, назойливо бьющей по глазам синевой. От магазина к магазину торопливо и шумно толкаются оравы простецки одетых людей, двигающихся неровными кучками, от которых доносится отвратительный смрад и пот. «Неволшебники», как называет их нынешняя пропаганда.

До «Дырявого котла» всего пара шагов. Вывеска померкшего бара обвисла и шатается, как молочный зуб, давно отживший свое. Том, кажется, не работает здесь уже два года.

Нотт открывает скрипучую дверь. Нервно звенит колокольчик. Тихо, неторопливо поднимается по лестнице на второй этаж и идет медленно: нога отдает тягучей болью, в голове звучит гулкий грохот железного молота. Нотт сжимает в руках все еще блестящую, но местами треснутую трость — старую, древнюю реликвию, бесполезный символ позабытой жизни.

Вторая дверь налево, постучать три раза. Сказать — «пришел по делам». На двери одиноко висит тусклая, слегка позолоченная табличка с именем — «Этан Эйвери».

Нотт тяжело, прерывисто дышит: легкие уже подводят. Когда-то давно он думал, что станет лучшим дуэлянтом Британии: тренировки в Хогвартсе сулили пышные победы в национальных турнирах, блестящую перспективу блестящего будущего. В итоге — обрыв, стремительное падение в первый раз взлетевшего птенца. Теодор Нотт шел по жизни, будто по бесконечной, наигранно светлой, рождественской улице. Потом улица завела его совсем не туда, куда он всю жизнь хотел попасть: к Темному Лорду, Пожирателям Смерти и кровавой, полной трупов друзей войне. К обрыву.

Сейчас бесконечная улица ведет его в «Дырявый Котел». Улица хочет вернуть его назад, в далекое прошлое, желает, чтобы он все исправил.

Нотт делает все по инструкции, как учили. Стучится. Где-то внутри раздается скрип отодвинутого стула, мгновение — и снова воцаряется ледяная, почти обжигающая холодом тишина. Он ждет и вглядывается: коридор пуст, а вдалеке, у окна, одиноким мотыльком светится еле живая лампа. «У нас с ней много общего», — усмехается Нотт.

— Кто там? — слышится наконец осторожный голос.

— Пришел по делам.

С той стороны раздаются торопливые шаги. Дверь отворяется, Нотт толкает ее и входит.

Этана Эйвери он не видел уже три года. Три долгих года нищеты и одиночества, три года унижения, вечных скитаний и бесконечной боли в ноге: рану в проигранной битве за Хогвартс Нотт так никогда и не залечил. Этан бросает на Нотта взгляд, полный безразличного, неживого удивления.

— Добро пожаловать, Тео, — произносит Эйвери. — Располагайся.

Под его глазами залегли тени болезненного темно-синего цвета. Этого нельзя определить с первого взгляда, но он, бритый и сонный, каждый день мрачной тучей ходит по своей съемной комнате в «Дырявом котле», где разбирает бесконечные договоры, составляет планы соревнований, оформляет документы, заканчивает отчеты и иногда принимает желающих заработать на арене.

— Этан, — чинно кивает Нотт.

— Давно не виделись.

— Три года.

Эйвери устало вздыхает и проводит длинной рукой по кипам бумаг.

— Ты никогда не приходил просто так, Тео. Никогда. Почти тридцать лет назад ты пришел ко мне и сказал, что теперь я понадобился. Теперь тебе есть сказать что-то еще? — улыбается Эйвери.

— Верно.

— Не договорил что-то тогда, видимо.

— Именно так, Этан, именно так…

Наступает неловкое молчание. Нотт прохаживается от стола Эйвери к противоположной стене. Здесь висит бесцветный плакат, намертво приклеенный к стене. Картинка движется: на плакате изображена арена. Огромная толпа на трибунах. Волшебник с обезумевшим взглядом, одетый в бесформенный салатовый костюм, похож на несуразного клоуна. В неестественном прыжке он направляет свою палочку на соперника в расшитой звездами мантии — такого же безумного, такого же несуразного мага, который брызгает слюной и огромными кривыми ручищами машет в сторону трибун.

Нелепая пара дуэлянтов носится по кругу, сражаясь, а за ними ликует, потешается безликая, бездумная, опьяненная развлечением толпа, слившаяся в единое, монолитное целое. Людская толпа истошно орет, вопит, неистовствует, она в экстазе от зрелища, и сотни «цивилизованных» животных в грязных, провонявших потом костюмах коллективно сходят с ума, наслаждаясь показной дракой«волшебных уродцев».

В Нотте просыпается отвращение. Это — наиболее противная, отвратная, тошнотворная форма послевоенного искусства — «битва на арене». В ней участвуют волшебники, которые не могут прижиться в новом мире — мире, в котором правят магглы.

Теодор отворачивается от плаката. Эйвери кивает в сторону стула, и Нотт садится.

— Плохо выглядишь, — говорит Этан, протягивая сигарету. — Тебе бы отдохнуть, совсем усталым кажешься.