Вместе с директором мы осматриваем псарни — после Охоты надо отчитаться перед правлением за новую волюнтариновую диету. Когда мы входим, псы заходятся шипением, лаем, клекотом, некоторые голоса похожи даже на человеческие, и провожатый-кинопат колотит по клеткам рукояткой своей плети…
15 мин, 43 сек 18047
— Десять лет женат, двое детей, недавно выбран почетным членом садоводческого товарищества, а все равно — как Охотиться еду, так едва сдерживаюсь. Вы уж простите меня…
— Ничего, — говорю я.
— Лишь бы все прошло гладко.
И все идет гладко. Через несколько минут мы слышим вдалеке удары — словно огромная болванка равномерно бьется о земную твердь. Это шагает В-измененный, шагает и не ведает, что мы уже здесь, приехали по его душу.
— Выпускать надо, — говорит Шукшин. Кинопат кивает, спрыгивает с саней и идет к ящикам с собаками. Четыре щелчка, и стазис-поля выключены. Четыре В-пса, четыре тщательно отформованные, обученные твари — теперь на свободе. Это странная картина: мороз и солнце, день чудесный, и в снегу — лоснящиеся черные тела, из которых рвутся на волю смертоносные щупальца и ложноножки. Похоже, мысль эта пришла в голову не мне одному, потому что Шебаршин, обращаясь неведомо к кому — к лесу, должно быть, к небу, к заснеженной дороге — спрашивает вдруг:
— А под хохлому их, часом, расписывать не пробовали?
— Кого? — вздрагивает задумавшийся, было, Шукшин.
— Собак.
— Зачем это?
— Да просто, — Шебаршин сплевывает.
— Сани, олени эти, мы в шубах… Только самовара не хватает.
— Под хохлому — это можно, — говорит кинопат. Собаки сгрудились вокруг него, лижут ноги, повизгивают от возбуждения.
— Только для этого нестабильный материал нужен. С ними вот, — гладит он В-псов, — ничего уже не поделаешь, концентрация не та.
— И не надо, — говорит Шукшин.
— Десинхронизации не наблюдается?
— Нет, — отвечает кинопат.
— Тогда с Богом.
И начинается Охота. Если вы один раз увидите это зрелище, вы не забудете его никогда. С диким лаем, клекотом, хрипом несутся вперед наши гончие, чудесные, выведенные специально для травли В-псы. Мы еле поспеваем за ними, Шебаршин нахлестывает оленей и матерится в бороду. Директор укутался в шубу, и снаружи торчит только покрасневший от мороза нос. Кажется, будто гонке нашей не будет конца, когда впереди, буквально в считанные мгновения, вырастает из-за горизонта гигантская сгорбленная фигура В-измененного. Это знатный экземпляр, пусть даже Ребер в нем совсем чуть-чуть, и я чувствую, как меня против воли захватывает азарт. Догнать, затравить, убить — вот что витает в воздухе.
Он все еще похож на человека, этот Михаил Николаевич Савосин, концентрация волюнтарина 74%. Кожа у него серая, рыхлая, местами она висит складками, от лица осталось немного — огромные, разросшиеся губы и черные, без белков, глаза — и все же на разумное существо он похож с избытком, чересчур. Даже гигантский рост тут не помощник — слишком человеческое движение делает это существо, когда загребает пятерней снег и растирает по морщинистому, в черных пятнах, лбу. К счастью, убиваем их не мы, люди — это работа собак, и собаки делают свою работу хорошо.
Они бегут, и под ногами их стелется поземка. Прыжок — синхронный, отработанный — и они впиваются великану в спину. Черными пиявками они висят на этом невероятном теле. Гигант ревет, крутится на месте, пытается достать собак руками, но где ему — их учили вцепляться именно в самые труднодоступные места. Наконец, В-измененный падает — сперва на четвереньки, затем на живот. Все это время он защищает руками голову — но собакам нет дела до головы. Они рвут спину, полосуют бока, Джек, кажется, уже вгрызся во внутренности, так что конец — дело времени.
Но тут происходит непредвиденное. Найда, умница Найда, которая мгновение назад так толково, так остервенело рвала В-измененную плоть, вдруг начинает скулить, тереть морду лапами, словно пытаясь отцепить от себя что-то прилипшее, и, наконец, кричит человеческим голосом, голосом маленькой девочки:
— Нет, нет, нет, нет, нет!
Замолкает, слышны только тяжелое дыхание В-измененного, да сдавленное рычание остальных собак, и снова звучит этот крик:
— Нет, нет, нет, нет, нет!
И опять пауза, и опять крик, и опять, и опять, и опять. Шукшин удерживает кинопата в санях, но тот кусает его, совсем как собака, и вырывается.
— Найда! — кричит он.
— Найда! — и в ответ ему звучит одно и тоже — душераздирающее, полное отчаяния «Нет!».
— Дурак! — орет Шебаршин, побросав в снег все свое снаряжение.
— Назад, дурак, он же еще дергается!
Но кинопат устремляется вперед, к своим подопечным. Удерживать его бесполезно, он сам словно перестал быть человеком.
— А, черт с ним, — сплевывает Шебаршин.
— Собаке — собачья смерть.
— Ничего, — говорю я.
— Лишь бы все прошло гладко.
И все идет гладко. Через несколько минут мы слышим вдалеке удары — словно огромная болванка равномерно бьется о земную твердь. Это шагает В-измененный, шагает и не ведает, что мы уже здесь, приехали по его душу.
— Выпускать надо, — говорит Шукшин. Кинопат кивает, спрыгивает с саней и идет к ящикам с собаками. Четыре щелчка, и стазис-поля выключены. Четыре В-пса, четыре тщательно отформованные, обученные твари — теперь на свободе. Это странная картина: мороз и солнце, день чудесный, и в снегу — лоснящиеся черные тела, из которых рвутся на волю смертоносные щупальца и ложноножки. Похоже, мысль эта пришла в голову не мне одному, потому что Шебаршин, обращаясь неведомо к кому — к лесу, должно быть, к небу, к заснеженной дороге — спрашивает вдруг:
— А под хохлому их, часом, расписывать не пробовали?
— Кого? — вздрагивает задумавшийся, было, Шукшин.
— Собак.
— Зачем это?
— Да просто, — Шебаршин сплевывает.
— Сани, олени эти, мы в шубах… Только самовара не хватает.
— Под хохлому — это можно, — говорит кинопат. Собаки сгрудились вокруг него, лижут ноги, повизгивают от возбуждения.
— Только для этого нестабильный материал нужен. С ними вот, — гладит он В-псов, — ничего уже не поделаешь, концентрация не та.
— И не надо, — говорит Шукшин.
— Десинхронизации не наблюдается?
— Нет, — отвечает кинопат.
— Тогда с Богом.
И начинается Охота. Если вы один раз увидите это зрелище, вы не забудете его никогда. С диким лаем, клекотом, хрипом несутся вперед наши гончие, чудесные, выведенные специально для травли В-псы. Мы еле поспеваем за ними, Шебаршин нахлестывает оленей и матерится в бороду. Директор укутался в шубу, и снаружи торчит только покрасневший от мороза нос. Кажется, будто гонке нашей не будет конца, когда впереди, буквально в считанные мгновения, вырастает из-за горизонта гигантская сгорбленная фигура В-измененного. Это знатный экземпляр, пусть даже Ребер в нем совсем чуть-чуть, и я чувствую, как меня против воли захватывает азарт. Догнать, затравить, убить — вот что витает в воздухе.
Он все еще похож на человека, этот Михаил Николаевич Савосин, концентрация волюнтарина 74%. Кожа у него серая, рыхлая, местами она висит складками, от лица осталось немного — огромные, разросшиеся губы и черные, без белков, глаза — и все же на разумное существо он похож с избытком, чересчур. Даже гигантский рост тут не помощник — слишком человеческое движение делает это существо, когда загребает пятерней снег и растирает по морщинистому, в черных пятнах, лбу. К счастью, убиваем их не мы, люди — это работа собак, и собаки делают свою работу хорошо.
Они бегут, и под ногами их стелется поземка. Прыжок — синхронный, отработанный — и они впиваются великану в спину. Черными пиявками они висят на этом невероятном теле. Гигант ревет, крутится на месте, пытается достать собак руками, но где ему — их учили вцепляться именно в самые труднодоступные места. Наконец, В-измененный падает — сперва на четвереньки, затем на живот. Все это время он защищает руками голову — но собакам нет дела до головы. Они рвут спину, полосуют бока, Джек, кажется, уже вгрызся во внутренности, так что конец — дело времени.
Но тут происходит непредвиденное. Найда, умница Найда, которая мгновение назад так толково, так остервенело рвала В-измененную плоть, вдруг начинает скулить, тереть морду лапами, словно пытаясь отцепить от себя что-то прилипшее, и, наконец, кричит человеческим голосом, голосом маленькой девочки:
— Нет, нет, нет, нет, нет!
Замолкает, слышны только тяжелое дыхание В-измененного, да сдавленное рычание остальных собак, и снова звучит этот крик:
— Нет, нет, нет, нет, нет!
И опять пауза, и опять крик, и опять, и опять, и опять. Шукшин удерживает кинопата в санях, но тот кусает его, совсем как собака, и вырывается.
— Найда! — кричит он.
— Найда! — и в ответ ему звучит одно и тоже — душераздирающее, полное отчаяния «Нет!».
— Дурак! — орет Шебаршин, побросав в снег все свое снаряжение.
— Назад, дурак, он же еще дергается!
Но кинопат устремляется вперед, к своим подопечным. Удерживать его бесполезно, он сам словно перестал быть человеком.
— А, черт с ним, — сплевывает Шебаршин.
— Собаке — собачья смерть.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 4 из 5
