Высота

Понимая, что добром такое взросление не закончится, отец исхитрился и соблазнил меня учебой в Болонском университете, французские собратья коего после Великой революции испытывали далеко не лучшие времена. Провожал он меня без лишних эмоций, снабдив в дорогу тугим кошельком, советом быть осторожным и маленьким подарком, завернутым в бархатный лоскут:

— Я купил эти очки давно — лет 70 тому назад у одного англичанина-оптика. Кажется, его звали Эскью. На них тогда никто не обращал внимания, и бедняга был в отчаянии. Он так обрадовался, когда я пробрел две пары, что даже бесплатно затемнил их еще больше — первоначально синее стекло пропускало часть ультрафиолета. Носи их, сын, и помни, где тебя всегда ждут.

Теперь, укрывшись за темными стеклами очков, широкими полями шляпы и плотным плащом, я, хотя и выглядел эксцентричным, но мог более-менее сносно переносить дневной свет, совершать длительные путешествия и вести почти нормальный образ жизни.

Как и надеялся барон, смена обстановки и учеба пошли мне не пользу. Италия своим мягким климатом очень походила на мою родную долину Роны, а беспокойное разношерстное студенческое общество позволило затеряться в своей пучине и наконец-то почувствовать вкус свободы. После изучения права я вернулся во Францию возмужавшим и более уверенным в себе, но все таким же одиноким и замкнутым. Впрочем, уравновешенный сын-аскет барона вполне устраивал, и он начал понемногу доверять мне секреты нашего семейного благополучия, пока к двадцати четырем годам я не стал его правой рукой.

Глава 8.

Мари.

Отец нанял ее, не сказав мне ни слова. Просто одним теплым летним вечером я спустился в холл и наткнулся взглядом на молоденькую девушку, одетую бедно, но опрятно. На вид ей было не больше восемнадцати. Стройная, что веточка, легкая, как птичка, и увенчанная той безыскусной природной красотой, которая не нуждается в искусственном обрамлении и не вянет долгие годы.

Новая служанка сосредоточенно протирала от пыли бронзовую статую юного Давида, стоящую на небольшом постаменте возле входных дверей. Фигура младшего из восьми сыновей Иессея и будущего царя народа Израиля была воспроизведена мастерски — на обнаженном торсе юноши проступал весь рельеф мышц, занесенная рука уже окрепшая, но не огрубевшая, почти спрятала в ножны меч, которым мгновение назад была срублена голова поверженного пращой великана-Голиафа, а выражение слегка опущенного лица победителя выражало одновременно облегчение и печаль. Выполненная в полный человеческий рост скульптура, видимо, произвела на девушку большое впечатление, поскольку она то и дело замирала, то ли любуясь, то ли смущаясь увиденным.

— Красив, правда? Барон привез его из Рима. Говорит, что имя автора кануло в неизвестность. Но я этому не очень-то верю — талант, способный сотворить такое совершенство не может долго оставаться в тени.

— Почему? — глаза, немного светлее моих, удивленно распахнулись. Взгляд оторвался от статуи и удостоил меня мгновением внимания.

— Иногда художник может создать что-то настолько особенное, что оставляет творению собственную душу, а потом не может работать дальше.

— Глупости.

— Нет, не глупости. Мой отец, например, три года вырезал на заказ скульптуру Девы Марии. Мы сидели в долгах, полуголодные, а он никак не мог закончить работу. В результате статуя вышла, словно живая, а когда отец отдавал ее — плакал, что тот ребенок. Больше он не подходил и близко к мрамору.

— Мне жаль. Мадмуазель?

— Мари. Мне тоже жаль. Я любила смотреть, как он работает.

— А как давно вы у нас работаете?

— С сегодняшнего дня.

— Вы не похожи на служанку.

— Я, знаете ли, идти в услужение с детства не готовилась.

Вздохнув, она отошла от Давида и принялась за протирание зеркал. Я, понаблюдав за девушкой несколько минут, слегка поклонился и направился искать отца. Найти его довелось в бальном зале — там вовсю велись приготовления к какому-то грандиозному торжеству. К какому именно — я в который раз не имел представления, чувствуя себя в этом доме скорее гостем, чем хозяйским сыном.

Барон был наряден и весел. Он самолично командовал слугами и радостно приветствовал меня довольно странным вопросом:

— Доброго вечера, Анри! Ты помнишь моего поверенного — месье Латруа?

— Кажется, да…

— Сегодня я составил дарственную. Все свое имущество во Франции я оставляю тебе.

— В каком это смысле «оставляю»?

Отец отвел меня на балкон подальше от копошащихся слуг и лишних ушей, оперся о перила и, устремив взгляд вслед зашедшему за горизонт солнцу, задумчиво сказал:

— Я живу во Франции под своим именем слишком долго. Был свидетелем взлета и падения Бонапарта. Едва без значимых материальных потерь пережил Июльскую революцию. За мной закреплена ложа в Королевской академия музыки и танца. Я вхож в Парижскую медицинскую академию со всеми вытекающими из этого последствиями — ты ведь понимаешь, о чем я? При этом не меняюсь внешне и всегда полон сил. Ты не находишь, что со стороны это выглядит более чем странно?

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: