Я, Страд: Мемуары вампира

Этого было достаточно. Я полз, но уже самостоятельно. Я освободился от символа на полу, но не от остальных. И Лео пришел в себя настолько, что пролаял несколько слов, прибавив им силы особым движением руки. К какому бы волшебству он не взывал, оно чуть не повалило меня обратно за белую черту.

Если бы я был на ногах, это бы ему удалось, а такк его удар отшвырнул меня на монаха, чуть не опрокинув и его тоже.

Никакое колдовство не имело здесь надо мной власти, но мною овладело нечто более могущественное. Трость находилась на расстоянии вытянутой руки от меня; я поднял ее.

Я как будто сжал в руке неостывший уголь. Ужасная боль пронзила мой правый бок и добралась и до моего мозга. Наплевать на нее. Наплевать и…

Нежданно-негаданно во мне проснулись мои старые инстинкты солдата. Воином я был, воином и останусь, несмотря ни на что. Трость была боевым оружием и, невзирая на боль, я отлично знал, что с ней делать. Со всего размаху я шарахнул Лео по руке раньше, чем он произнес следующее заклинание, затем всадил ее тупой конец ему в живот. Он согнулся пополам и я приподнял руку в последний раз, с треском опустив палку ему на череп. Он упал и больше не шевелился.

Мои пальцы…

Я встряхнул правую кисть и трость отлетела прочь. Поперек моей ладони шла черная дымящаяся полоса и от нее пахло жженым деревом и подгоревшим мясом.

Из-за боли я почти ничего не видел. Я мечтал только о том, чтобы поскорее выбраться отсюда до того, как меня окончательно затянет в омут. Выйдя из этой комнаты, из этой сметтельной ловушки, я сброшу с себя часть давления.

Дверь казалась мне недостижимой. Я полз, преодолевая дюйм за дюймом и чувствуя такую усталость, что даже не мог позвать на помощь монаха.

И в конце концов я перевалил через порог.

По ту сторону.

Свобода.

Я будто бы вынырнул из ледяной воды и оказался голым на морозе. И то и другое убивало; разница была только в том, что это занимало разное время.

Поддерживая израненную руку, я облокотился спиной о стену и попытался не обращать внимания на незнакомое чувство страха, которое покалывало изнутри мою голову. Мое присутствие в монастыре само по себе не могло погубить меня — задолго до того, как это случится, я обращусь в двм и дам ветру унести меня подальше, в какое-нибудь безопасное место, — но существовала опасность, что меня заметят. У этих святошей хватит и опыта и знаний, чтобы с успехом разделаться со мной. Мне нужно было уходить. Но не без Лео.

Если он не умер. Я надеялся, что он жив. После событий сегодняшней ночи у меня уже не будет другого шанса наказать его.

Принеси его мне, мысленно сказал я монаху.

Небольшая заминка, потом глухое ворчание и наконец он вытянул безвольное тело Лео в коридор. Я с опаской посмотрел на другие двери и окна, неожиданно забеспокоившись, что за нами могли подглядывать. Похоже, никто нами не интересовался, но я не был склонен верить чему-нибудь в этом месте.

Лео дышал, хотя и очень хрипло и с трудом, и частично соображал, что происходит. До тех пор пока я не мог достать до него, меня это не волновало.

Монах подпихивал его ко мне, ближе, ближе, и вот уже мои руки дотянулись до него и я припал к нему, как человек, умирающий от жажды и наконец достигший источника.

Вот почему я не пил до своего прихода сюда. Я хотел умертвить его, но я пообещал Ловине, что он заплатит за все свои прошлые преступления и я предпочел бы сдержать данное слово. Для этого человека я придумал кое-что особенное.

Отбросив его голову назад так же, как и монах, я склонился над его горлом и вонзил в него клыки. Нет нужды бояться причинить ему боль. Его боль послужит дополнительным утешением для Ловины. Кровь его забила фонтаном, но долгая практика научила меня не терять ни капли. Я наслаждался, упивался ею, и ко мне возвращалась моя былая сила, уверенность, мужество и надежда. Моя рука перестала ныть, как только почерневшая кожа покраснела, порозовела и в конце концов приобрела свой нормальный бледный оттенок. Полон опять.

Страшное давление монастыря, давление, которое висело на мне со всех сторон, не уменьшилось, но я теперь лучше мог противиться его тошнотворному влиянию.

У окончанию пира Лео полностью пришел в себя.

Я отодвинулся немного, чтобы он увидел меня. Он уставился на мои губы, на мои зубы. Я облизнулся и перемена в его лице доставила мне немало радости.

Недоумение сменилось ужасом, когда он осознал, что так свободно я пью не чью-нибудь, а его кровь.

Он закашлялся и стал слабо бороться — бесполезное занятие, но инстинкты умирают последними. Я с легкостью удержал его и возобновил пиршество. Его страх придал крови пикантный привкус. Это продолжалось до самого конца, пока его выбивающееся из сил сердце не стукнуло в последний раз и он не повис беспомощно в моих объятиях.

Выражение полнейшего ужаса в его раскрытых лгазах и застывшее на лице омерзение, без сомнения, вполне удовлетворят Ловину, когда она увидит его.