Расскажу историю, которая со мной прошлой осенью произошла. Тогда мне нужно было пожить у знакомых, и я решил остаться у однокурсника на даче недалеко от города. Места там вроде и не дикие, но глухие. От старого колхоза осталась деревня, вполне обитаемая, дачки в старом саду и всякие хозпостройки то тут, то там по берегу горной речки и на склонах близлежащих гор (да и не гор вовсе, а так, сопок, которые уже выше уходят в горы). Где-то там есть поросшие мелким лесом склоны, маленькие озерки — оттуда берут начало быстрые горные ручьи и речки.
5 мин, 11 сек 14846
И тут я услышал посторонние звуки. Кто-то шел по саду. Изредка цеплял ветки. Вот они, жители деревенские пожаловали. Стало страшновато. А вдруг они тоже с ружьем? Или с топором? Или еще с чем? Грохнут, да и прикопают тут в саду. И будут на моей безвестной могилке яблони цвести… Ну уж нет! Я глубоко вздохнул пару раз, покрепче сжал ружье и фонарь, выбежал наружу с идиотским воплем: «Эгей!» — и направил луч фонаря предположительно на лицо того, кто копошился возле оставленных вещей. Я даже маленькую речь приготовил, чтобы, потрясая ружьем, подкрепить в двух словах незыблемость частной собственности. Но так ничего и не сказал. Потому что вместо предпологаемой испитой красной физиономии фонарь осветил чье-то волосатое пузо. Пузо сжалось и повернулось в сторону. Я повел фонарем вверх, освещая густо покрытое шерстью тело и косматую морду. Мощная челюсть, крупный нос, массивные надбровные дуги… Существо медленно выпрямилось, нахмурилось и низко басовито выдохнуло: «Хм-м-м!». Яркий свет его поределенно не радовал. Я так и стоял с вытянутой рукой с фонарем, освещая дылду ростом выше меня на метр точно, а другой рукой держал заряженное ружье стволом вверх. Ничего умнее я не придумал, как нажать на крючки. «Пш-ш-ш»… — это погибли мои самопальные патроны.
«Хм-м-м», — хрипло повторило существо. Я охренел окончательно и бросив фонарь ломанулся обратно в дом.
Кое-как наощупь захлопнул дверь, задвинул засов, забежал в соеднюю комнату без окон и закрыл дверь на крючок. Присел у двери и слушал, что творится на улице, прижимая топор к груди. А на улице ничего не творилось. Никто не лез в окно, не долбил пудовыми кулачищами в дверь, не выл волком и медведем не ревел. Я сам не заметил, как задремал.
Утром, когда уже рассвело, я аккуратно открыл дверь и подошел к входной двери в дом. Окошко было цело, засов остался на месте. Я выглянул наружу, осмотрелся — пусто. Канистры и фонарика нету, яблок на земле в саду тоже поубавилось.
К полудню Макс подъехал. Я ему рассказал, что либо в деревне живет склонный к эксгибиционизму боксер Валуев, либо я ночью йети видел.
Приятель посмеялся сперва, заявил, что я к шестидесятиградусной яблочной сивухе совсем неустойчивый. Но потом, поняв, что я не шучу, посерьезнел и рассказал, что его отец, когда летом жил на даче, пару раз видел на песке у ручья отпечатки голой человеческой стопы.
Размером в два раза крупнее обычного.
«Хм-м-м», — хрипло повторило существо. Я охренел окончательно и бросив фонарь ломанулся обратно в дом.
Кое-как наощупь захлопнул дверь, задвинул засов, забежал в соеднюю комнату без окон и закрыл дверь на крючок. Присел у двери и слушал, что творится на улице, прижимая топор к груди. А на улице ничего не творилось. Никто не лез в окно, не долбил пудовыми кулачищами в дверь, не выл волком и медведем не ревел. Я сам не заметил, как задремал.
Утром, когда уже рассвело, я аккуратно открыл дверь и подошел к входной двери в дом. Окошко было цело, засов остался на месте. Я выглянул наружу, осмотрелся — пусто. Канистры и фонарика нету, яблок на земле в саду тоже поубавилось.
К полудню Макс подъехал. Я ему рассказал, что либо в деревне живет склонный к эксгибиционизму боксер Валуев, либо я ночью йети видел.
Приятель посмеялся сперва, заявил, что я к шестидесятиградусной яблочной сивухе совсем неустойчивый. Но потом, поняв, что я не шучу, посерьезнел и рассказал, что его отец, когда летом жил на даче, пару раз видел на песке у ручья отпечатки голой человеческой стопы.
Размером в два раза крупнее обычного.
Страница 2 из 2
