Ящик

Находясь в должности завклуба он обнаружил в себе необычный и редкий по тем временам дар — он мог достать все что угодно. Нужно было лишь откомандировать Мишку в центр. И уже к вечеру, максимум через день, необходимое «нечто» появлялось в деревне. Его любили и уважали все. Энергии он был необыкновенной. Уважение к нему было настолько велико, что когда Сашка Кривой, местный ловелас закрутил с Мишкиной Людкой, то впоследствии сам же Сашка (человек крайне бесстыжий) пришел и повинился перед Михаилом. В селе до сих пор не могут забыть, как отреагировал тогда Мишка. Он ни слова ни говоря выбежал из избы и побежал в свой клуб. Сашка испугался — в клубе находился старый«Максим» и, говорили, что если его зарядить, он вполне рабочий. Народ постепенно собрался перед клубом. Михаил вылетел из клуба и в руках у него была… ооогромная балалайка, непонятно когда и как попавшая в клуб. Никто в деревне никогда не играл на ней, потому что даже не мог представить, как это делается. Что тогда вытворял Михаил на этой бандурине пересказывали сотни раз. Но Сашка к Людке больше не подходил. Впрочем, Людка прожила недолго: пошла в лес за ягодами, попала в трясину и не вернулась. Михаил тогда с головой ушел в работу и после этого стал просто золотым профессионалом. Вообще наше село славилось благополучием. Но работали мы, как все, а процветанием были обязаны исключительно Мишке и его удивительной способности. Не помню, кто предложил, но на сорокапятилетие правление решило сделать подарок Мишке и отправить его в Сочи. Он долго отказывался, но в конце концов его убедили. Еще с вечера ходил Мишка по деревне, заглядывал в дома и спрашивал:

— «Чего привести с Югов-то?». Но все отнекивались, благодарили:

— «Ничего не надо, Миша. С юбилеем тебя, отдохни, как следует!». Последняя, к кому он зашел была Тетка Аглая… Аглаин дом находился на самой окраине, прямо перед лесом. Черный от сырости и времени, лохматым вороном выглядывал он на дорогу. Даже садовые деревья запущенные и неухоженные в любое время года выглядели весьма зловеще. Ведьмина обитель да и только. И лишь одна деталь нарушала общее невзрачие. Это был почтовый ящик. Новенький, блестящий покрытый голубой эмалью, он был виден издалека. Кусочек неба на земле. В тот вечер, подходя к дому тетки Аглаи Михаил заметил, что ящика нет на месте… — Здорово, тетка Аглая! Как жива — здорова?

— Спасибо Мишенька, живем помаленьку.

— Уезжаю завтра, на юга — кости греть.

— А коли заслужил — чего ж не съездить. Доброй дороги.

— Может привести чего… — Да нет ничего не надо Мишенька, а если помочь хочешь, принеси пожалуйста ведро с краской, оно в сенях стоит. Я, тут, видишь ли ящик покрасить собралась.

— Да ты что! Он же у тебя новый совс… — Надо, Миша! — Аглая посмотрела прямо в глаза Михаилу и добавила — Мне так надо… Молча, Мишка прошел в сени, молча вынес ведро с черной краской и все с тем же красноречивым молчанием долго наблюдал, как Аглая не умело, но очень старательно малевала кистью по блестящей лазури. Потом помог повесить изуродованный ящик на забор, соорудил самокрутку, закурил и внимательно посмотрел на Аглаю.

— Слушай, тетка Аглая? — спросил почему — то шепотом Михаил — Скажи, а зачем тебе это надо?

Аглая сделала вид, что не слышит, а когда Мишка попытался спросить еще раз, вдруг сказала, тоже почему-то шепотом:

— Ты, Миша смеяться будешь или, еще того больше, не придешь никогда.

— Это еще что за концерты?

— У каждого свои, Мишенька.

— Слушай, — Мишка нахмурился — Ты мое слово знаешь. Так вот даю тебе слово, что не хихикну.

Аглая помолчала и приподнялась к самому уху Мишки.

— А никому не скажешь?

— Ни одной живой душе.

Она опять помолчала, снова приподнялась на цыпочки и, опять же, на ушко сказала слова, от которых зашевелились волосы на голове у Мишки.

— А вот как сыночек — то мой, Иван — то приедет. Увидит он ящик — то и скажет:

— «Убери мам. Срам — то какой!» Я и уберу, тут же уберу… И оттого, что Аглая произнесла эти слова таким спокойным, очень серьезным тоном — стало Мишке как-то… Иван не вернулся с войны лет 15 назад и примерно с тех пор Аглая и стала затворницей.

Михаил вышел от Аглаи покачиваясь. Никак не мог забыть он даже не слова Аглаи, а этот тон, с каким она выговаривала эти слова. Спокойный, уверенный. И была в нем кроме вполне понятной причины еще и такая тоска… Долго еще тяжелым аккордом звучала она в сердце Мишки, когда собирался он в тот вечер в свою заслуженную поездку.

А наутро он уехал и через месяц вернулся. И на этом можно было бы и закончить рассказ.

Но только говорят, что еще через месяц после его возвращения, к дому тетки Аглаи подошел молодой белобрысый парень в выцветшей гимнастерке.

И больше никто не видел страшного уродливого ящика, два месяца висевшего на заборе тетки Аглаи.

А Мишку после этого переставали называть «наш доставала», а называли просто… Колдун.