Заключенный в себе — свободен

Подойдя к столу и схватив в руки жалкую деревянную палочку с тупым грифелем я лихорадочно начал думать, что мне написать, когда ничего разумного в мою голову так и не влезло, разумеется я начал выводить свое имя: Винсент, корявые буквы прорезались сквозь сумерки комнаты. Мне 30 лет, сейчас 1950 год. Живу в Италии, точнее — мой родной дом в пригороде Палермо. Дома меня никто не ждет. Мою мать расстреляли в сорок втором году, она была очень милой женщиной, я ее любил больше всех. О чем я? Кому еще я был нужен? Мою мать расстреляли на площади, на моих глазах. Я ничего не мог тогда сделать. Я просто стоял и смотрел в ее глаза, полные слез, она выкрикивала ругательства на итальянском в сторону офицера, стоявшего напротив нее. Затем выстрел, еще один. Ее глаза задержались на мне и закрылись, еще несколько секунд она стояла на земле не двигаясь, затем сквозь ее белое платье просочилось алое пятно, она открыла рот, но крик задержался у нее в горле. Она упала на землю и тут же к ней подбежало несколько других нацистов и схватив ее за руки, оттащили с людских глаз, как подстрелившую собаку.

Я помню каждое мгновение, каждую минуту, я запомнил все. Этот день впечатался в моей памяти на всю жизнь. Ненавижу себя за то, что тогда просто стоял и безмолвно смотрел в умоляющий взгляд собственной матери. Неожиданно мои мысли снова вернулись ко мне и я взял себя под контроль.

Я не могу просидеть здесь вечно, не могу. Нужно что-то делать, нужно выбираться. Но я не сдвинулся дальше своих намерений, просто ходил весь день по этой темной комнате, думал на что я потратил сою жизнь, чего я добился. Глупо конечно, но о чем еще думать в столь и так нагнетающей обстановке. Я был безработным, как и еще половина Палермо. Жил на деньги, который собирал в переходах, играя на гитаре. Здесь не было гитары, а без нее я не мог. Так хотелось взять свою крошку и ударить по струнам, тогда я вложу всю свою ненависть в мелодию, как делаю всегда. Черт возьми, чем занята моя голова? Я провел целый день взаперти, практически в темной комнате и в полном одиночестве, наедине с собой. За это время я начал понимать страх перед замкнутым пространством: когда ты совсем один в четырех стенах, они давят на тебя, будто пытаясь превратить в маленькую точку в огромной вселенной. Тебе становится душно, воздуха не хватает, кажется скоро он кончится вовсе. Тебе хочется свободы, хочется дышать и жить, но здесь ты этого делать не можешь.

Выглянув в окно и увидев темноту, я поставил в блокноте крестик.

Спустя три дня.

Если судить по нормальным людям, то сегодня я должен умереть. Я не ел и не пил все мое время заточения. Меня больше пугало не моя возможная будущая смерть, а то, что я и сейчас не хотел пить и есть. Я просто в состоянии шока, еще не опомнился, еще не понял, что случилось, но ничего скоро все это закончится. Я невыносимо жаждал смерти, ждал когда наконец смогу просто покинуть свое тело. Я не мог оставаться наедине с самим собой, я не хотел продолжать жить здесь. Я не мог продолжать жить в этом тесном пространстве, где на тебя давят стены и твои глаза пронзают вечные сумерки. Я не хочу больше оставаться наедине со своими мыслями, потому что боюсь просто сойти с ума, я боюсь умереть не в своем уме. Этот страх преследовал меня с детства, еще когда дедушка говорил со мной перед своим уходом. Он говорил, что знает, что его ждет, но не будет говорить мне, потому что я не захочу дальше жить. У моего деда было раздвоение личности и он мог видеть людей, уже побывавших на том свете. По началу мне казалось, что это здорово, но потом я понял, как тяжело жить, зная когда ты умрешь. Он говорил, что все люди, лишенные ума, знают когда умрут, ибо свою судьбу они решают сами и погибают от собственных рук. Я боялся этого, боялся, что мог сделать с собой в этом состоянии, что я мог сделать со своей головой, хочу умереть.

Следующую ночь я провел снова лежа на пыльном паркете и думая о бытие.

Наутро, снова вскочив и забегав по этой чертовой комнате я схватил трубку того телефона и машинально набрал свой домашний номер. В квартире я жил один, поэтому был больше чем уверен, что телефон никто не возьмет.

Однако через пару гудков на том конце провода кто-то злостно бухыкает и раздается «ало».

Я чувствовал, как паркет под моими ногами расплывается и я сейчас провалюсь неведомо куда, на мои глаза накатились слезы и я бросив в сторону трубку грохнулся на пол и начал кричать.

Это призрачное ало, это был мой голос. Это я ответил на звонок.

Сидя в истерическом смехе в углу комнаты и пытаясь привести самого себя в порядок я не могу думать ни о чем. Слезы высохли на моем лице только через часа два или полтора, я блуждаю во времени.

Если я сейчас нахожусь в своей комнате и преспокойно думаю о том, какой идиот звонит еще до рассвета, то кем тогда был тот идиот? Кто тот, находящийся сейчас в этой комнате? Кто я? И где я нахожусь на самом деле?

От этих вопросов у меня начинает отвратительно болеть голова, мне кажется, что вокруг стоит жуткий шум, похожий на помехи радио.