Хочу поделиться с вами одной необычной историей. Произошла эта история не со мной. Рассказала мне её бабушка (дай бог ей здоровья). Она у меня 30-го года рождения. Работник тыла в войну. Времена те очень тяжелые были. Всякого она натерпелась.
Добавить в моё избранное
4 мин, 10 сек 18942
Родилась моя бабушка в западной Сибири, где и живёт по сей день. Война до сюда не докатилась, но это не значит, что люди тут жили благополучно. К нам в войну эвакуировали множество заводов и различного оборудования. Из тыла нужно было снабжать фронт провизией, оружием, техникой. Летом несмотря на нехватку зерна и продуктов люди легко выживали за счёт лесов, рек. Места у нас богатые и на то и на другое. А вот зимой было очень тяжело. Голодали. А так как зимы у нас суровые, то ещё и замерзали. Бывало, что целыми семьями люди замерзали. Их и не хоронили даже до весны. Просто невозможно было это сделать.
И вот, спасаясь от холода люди забирали из домов, где все померли, вещи (одежду и обувь), чтоб живым то не замерзнуть. Там уж не до предрассудков было. Жить всем хотелось.
Случилось это в Январе 42 года.
Далее от лица моей бабушки: «Зима в этом году как будь то на стороне фашистов была. Морозы стояли лютые. Людей много померзло. Мы тоже замерзали. Вещи поизносились и спасали от холода мало. Спать приходилось всем вместе, чтоб хоть ночью, во сне не замерзнуть.»
Как то в один из вечеров, мать, придя с работы, принесла большой узел с вещами (опять видимо целая семья замерзла). Разделила это все меж нами — кому что нужнее было (нас шестеро детей в семье было). Мне пимы достались. Мои уже совсем сносились. Стало как то полегче. Но ненадолго. Стала я замечать что у меня ноги начали синеть и отекать после того как в пимах похожу. Да и греть они совсем перестали. Как будь то в снегу ноги а не в обуви. А еще идя в них куда нибудь, я все время сбивалась с дороги. Вроде бы как шла в одно место. Задумывалась о чем нибудь, а когда в себя приходила — оказывалась совсем не там, куда шла. Как морок какой то голову затмевал. Я стала маме на это жаловаться, та лишь отмахивалась и говорила — носи, что дали. Другого никто не даст. Тут и старший брат подключился (ему кофта шерстяная досталась), что по ночам дышать ему тяжело. Как будто кто то на грудь давит. Мать же и от него отмахивалась.
Как то спим ночью и слышу я сквозь сон, что брат старший хрипеть начал. Я проснулась и толкать его, а он только хрипит и сказать ничего не может. Я быстрее свет включила, а он синий уже весь. Глаза на выкате.
Все соскачили. Никто ничего понять не может. А он уже не дышит походу. Мать давай его в чувство приводить, да толку то. Помер он уже. Задохнулся. А от чего — непонятно. Все в слёзы. Как же так? Мать всю ночь проплакала.
Совсем тяжело нам стало. Он ведь единственным мужиком в семье был. Младшему четыре года всего. Увезли мы его на санках на следующий день в пустую избу (без хозяев, туда зимой до весны умерших увозили), ну а вещи его опять же нам поделили. Кофту мать мне это отдать хотела. Я ни в.
какую. Не одену и все. Я и пимы больше не стала одевать. Мать тогда мне его пимы отдала. А мои, вместе с кофтой сестре старшей после брата. Та так же стала жаловаться, что ноги синеют и задыхается. Мать тогда решила все же выбросить их. Пошла. На помойку понесла, а там соседка: «ты куда это вещи понесла?»
«да на помойку» — говорит мать. И рассказала соседке про чертовщину, что с вещами происходит. Та конечно не поверила и себе их забрала. А через три дня, повезла та соседка дочьку свою среднюю на саночках в пустую избу. Такую же синюю, как и брат мой. Матери ничего не сказала, но видимо зло затаила какое то (а мать то тут вроде и не причём. Сама ж вещи забрала).
В один из дней, встретила она меня на улице и посмотрев на обувку говорит, мол давай подлатаю. У меня и заплаты есть. Я обрадовалась и пошла к ней. Разулась в доме и сижу жду. А у той уже заплаты заготовлены. Шьет сидит и на меня, искоса поглядывая, бормочет что то. И тут вдруг брат покойный встал перед глазами и шепчет мне тихонько «не одевай Тонька пимы эти и вещи штопать ей не давай» и исчез. А та уже закончила и спрашивает: «может тебе Тоня ещё что нибудь подлатать» Я говорю «нет, спасибо. У меня все нормально. Пойду я уже» А сама к двери и ввон от туда босиком. А соседка кричит в след «стой! Пимы то забери!»
Прибежала я домой и матери все рассказала. Мать хотела пойти до этой соседки, да по шее ей этими пимами надовать, да не успела. Сама она к нам прискакала. Орала на всю избу, что всех нас со свету сживет. Что это мы виноваты в смерти её дочки. Мы её вытолкали взашей и закралысь. Долго она ещё у двери кричала, потом ушла вроде. Ночью метель была жуткая. А на утро нашли ту соседку в сугробе в трёх домах от своего дома. Замерзла до смерти. Дорогу видимо домой найти не могла. Но не это главное. Жутко было то, что на ней были те самые пимы, на которые она мне заплатки пришила.
И вот, спасаясь от холода люди забирали из домов, где все померли, вещи (одежду и обувь), чтоб живым то не замерзнуть. Там уж не до предрассудков было. Жить всем хотелось.
Случилось это в Январе 42 года.
Далее от лица моей бабушки: «Зима в этом году как будь то на стороне фашистов была. Морозы стояли лютые. Людей много померзло. Мы тоже замерзали. Вещи поизносились и спасали от холода мало. Спать приходилось всем вместе, чтоб хоть ночью, во сне не замерзнуть.»
Как то в один из вечеров, мать, придя с работы, принесла большой узел с вещами (опять видимо целая семья замерзла). Разделила это все меж нами — кому что нужнее было (нас шестеро детей в семье было). Мне пимы достались. Мои уже совсем сносились. Стало как то полегче. Но ненадолго. Стала я замечать что у меня ноги начали синеть и отекать после того как в пимах похожу. Да и греть они совсем перестали. Как будь то в снегу ноги а не в обуви. А еще идя в них куда нибудь, я все время сбивалась с дороги. Вроде бы как шла в одно место. Задумывалась о чем нибудь, а когда в себя приходила — оказывалась совсем не там, куда шла. Как морок какой то голову затмевал. Я стала маме на это жаловаться, та лишь отмахивалась и говорила — носи, что дали. Другого никто не даст. Тут и старший брат подключился (ему кофта шерстяная досталась), что по ночам дышать ему тяжело. Как будто кто то на грудь давит. Мать же и от него отмахивалась.
Как то спим ночью и слышу я сквозь сон, что брат старший хрипеть начал. Я проснулась и толкать его, а он только хрипит и сказать ничего не может. Я быстрее свет включила, а он синий уже весь. Глаза на выкате.
Все соскачили. Никто ничего понять не может. А он уже не дышит походу. Мать давай его в чувство приводить, да толку то. Помер он уже. Задохнулся. А от чего — непонятно. Все в слёзы. Как же так? Мать всю ночь проплакала.
Совсем тяжело нам стало. Он ведь единственным мужиком в семье был. Младшему четыре года всего. Увезли мы его на санках на следующий день в пустую избу (без хозяев, туда зимой до весны умерших увозили), ну а вещи его опять же нам поделили. Кофту мать мне это отдать хотела. Я ни в.
какую. Не одену и все. Я и пимы больше не стала одевать. Мать тогда мне его пимы отдала. А мои, вместе с кофтой сестре старшей после брата. Та так же стала жаловаться, что ноги синеют и задыхается. Мать тогда решила все же выбросить их. Пошла. На помойку понесла, а там соседка: «ты куда это вещи понесла?»
«да на помойку» — говорит мать. И рассказала соседке про чертовщину, что с вещами происходит. Та конечно не поверила и себе их забрала. А через три дня, повезла та соседка дочьку свою среднюю на саночках в пустую избу. Такую же синюю, как и брат мой. Матери ничего не сказала, но видимо зло затаила какое то (а мать то тут вроде и не причём. Сама ж вещи забрала).
В один из дней, встретила она меня на улице и посмотрев на обувку говорит, мол давай подлатаю. У меня и заплаты есть. Я обрадовалась и пошла к ней. Разулась в доме и сижу жду. А у той уже заплаты заготовлены. Шьет сидит и на меня, искоса поглядывая, бормочет что то. И тут вдруг брат покойный встал перед глазами и шепчет мне тихонько «не одевай Тонька пимы эти и вещи штопать ей не давай» и исчез. А та уже закончила и спрашивает: «может тебе Тоня ещё что нибудь подлатать» Я говорю «нет, спасибо. У меня все нормально. Пойду я уже» А сама к двери и ввон от туда босиком. А соседка кричит в след «стой! Пимы то забери!»
Прибежала я домой и матери все рассказала. Мать хотела пойти до этой соседки, да по шее ей этими пимами надовать, да не успела. Сама она к нам прискакала. Орала на всю избу, что всех нас со свету сживет. Что это мы виноваты в смерти её дочки. Мы её вытолкали взашей и закралысь. Долго она ещё у двери кричала, потом ушла вроде. Ночью метель была жуткая. А на утро нашли ту соседку в сугробе в трёх домах от своего дома. Замерзла до смерти. Дорогу видимо домой найти не могла. Но не это главное. Жутко было то, что на ней были те самые пимы, на которые она мне заплатки пришила.
