Западня

— Ну и что? Превращусь в Язву, напложу детишек, как мечтала когда-то! — она вела его в обход. Обостренное чутье позволяло ей обходить свежие Язвы и избегать общества других отпрысков Скама.

— Дьявол! — он был на грани отчаяния.

— Никуда не пойду! — он уселся прямо посреди тротуара. Улочка была узкой и темной, Моника возвышалась над ним непостижимой, внушающей страх фигурой.

— Если ты не встанешь, я потащу тебя волоком!

Ему пришлось подняться. Все было как-то фальшиво. Он чувствовал искусственность происходящего, его нарочитость и глупость. Ему хотелось обнять сестру, сказать, насколько он ее любит, как ему жаль, что ее больше нет — но рассудок начинал буксовать… Он видел ее, слышал, чувствовал. И не хотел оставлять ее здесь.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. — она даже не обернулась.

— Ты не потеряешь меня во второй раз!

— Я… — они были уже почти на месте.

— Послушай меня! — она резко развернулась и схватила за плечи.

— Для меня очень важно, чтобы ты остался жив!

— Моника! — он облапил ее, как в детстве, прожитые годы шелухой облетали с него.

— Сделаем так: ты убегаешь от монстра, который гонится за тобой. Потом ты уезжаешь из города и НИКОГДА не пытаешься найти меня здесь!

— Да. — он проглотил навернувшиеся на глаза слезы.

— Не забывай меня! — она сняла с шеи медальон — тот самый — Повелитель Глокапута! — и сунула ему в карман.

— С ним тебя не тронут! Теперь уходи.

Ее тело взорвалось шипами, голову разодрал пополам жесткий костяной гребень, из живота вниз вылезли крепкие кривые лапы, отливающие металлом. Пасть чудовища распахнулась и исторгла низкий вибрирующий вой.

— Я рад, что Вам удалось выбраться! — по ту сторону ворот ему встретился Грибоедов.

— Теперь мы занимаемся смирением Скама, и эта инвазия открыла нам глаза на многое.

— Русские? — профессор до сих пор не мог прийти в себе после дикой гонки, когда собственная сестра чуть не порвала его на куски.

— Нет, Спириты.

— Грибоедов пальцем потеребил кончик тонкого оранжевого шнура.

— Как же…

— Альенде пытался найти в нем черты других Спиритов, с которыми сталкивала его жизнь, и понимал, что русский говорит правду.

— Вы сразу не догадались? — тот бледно улыбнулся.

— Нам это было невыгодно. Значительно больше ценных выводов я сумел сделать, не афишируя своего реального положения. И вы, профессор, очень нам помогли.

— Что теперь?

— Альенде нащупал в кармане медальон, еще хранящий ее тепло.

— Теперь — работа.

— Спирит оглянулся на солдат, стоящих поодаль.

— Нам нужны первоклассные специалисты? Вы, как?

— Пожалуй, — он безумно хотел спать, — пока нет. Я хочу посетить родные места.

— Но потом…

Люди вокруг что-то говорили, профессор слышал отдаваемые команды, о чем-то спорили Спириты, и он пытался поймать нить разговора, но сонное марево усталости с каждой секундой окутывало его все сильнее. Точно так же он чувствовал себя ребенком среди взрослых. Подъехал армейский грузовичок. Альенде с трудом взгромоздился на заднее сиденье. Пять часов по асфальту и проселочным дорогам, и они в Цюрихе… Потом он уснул, и в то же мгновение, словно опомнившись, ночь накрыла собой город.

Мотор гудел низко и монотонно. Шел третий час пути. Профессор почувствовал беспокойство и во сне схватился за медальон, свою единственную защиту. Ему сразу стало спокойнее. В темноте не было видно, как между пальцев, держащих медальон, показались красные капли. Наверное, тепло профессора что-то растопило внутри безделушки. Капли свободно скатывались на пол грузовика и исчезали в щелях между плотно пригнаннымим досками.

А Алехандро Альенде приснилась сестра. Она обнимала его за плечи, и страхи, темной стеной толпившиеся на горизонте, обходили их стороной. Профессор улыбался во сне.