«Тут-то я начал понимать, что не только часы, но и все в комнате остановилось давным-давно. Я заметил, что мисс Хэвишем положила блестящее украшение в точности на то же место, откуда взяла его. Пока Эстела сдавала карты, я опять взглянул на туалетный стол и увидел, что пожелтевшая белая туфля, стоящая на нем, ни разу не надевана.»
39 мин, 24 сек 15240
Из какой-то другой книги Эзра знал, что тот, который Гоголь, боялся, в общем-то, не зря: когда его откопали вместе с гробом, оказалось, что писатель весь скрючившийся, а обшивка гроба изнутри порвана. Может, конечно, это все и неправда. Мало ли что придумают. Но чувство, что его самого точно так же похоронили в этих каменных мешках Нового Эдема, у Эзры не проходило.
И только когда он читал, как безымянный писатель боролся со своим страхом, и как он его побеждал, в Эзру вселялось хоть немного уверенности. Он попытался закалить в себе смелость и презрение к смерти. Представил, как всходит гордо на эшафот. И умирает с высоко поднятой головой.
«То есть палач ее высоко поднял — всем показать», — подумал Эзра, и его передернуло.
Но терапия приносила определенные плоды, врачуя разбушевавшийся внутренний ад. Особенно утешало Эзру в книге безымянного писателя то, что примеры неумолимо демонстрировали: кто смерти боится, к тому она раньше всех и подбирается.
Это напоминало юноше стихи другого литератора, на которого, словно в отместку за безымянность собрата, приходилось сразу много имен: Джордж Ноэл Гордон Байрон.
Мне говорили, что желанье жить
Способно и продлить существованье:
Больные могут волей победить
Любое тяжкое заболеванье,
Предохраняя жизненную нить
От ножниц Парки. Страха трепетанье
Опасно смертным — робкий человек
Свой краткий укорачивает век.
«Чего я боюсь? — подумал Эзра. — Умереть? Стать тенью? А разве мы не тени — мы и всё вокруг?»
Аби плела и плела свою нить.
Глава 4. Мене, текел.
На чердаке, в школе, было самое светлое место в доме. Свет ложился большими прямоугольниками на пол, окна класса всегда распахивались настежь. В школу ходили все дети поместья — но не все сразу. Не больше пяти — шести разом, а чаще и того меньше. Чаще же всего — только Фидель и Эзра. Надпись над дверями, как всегда, была нравоучительная: «Os magna sonatorum».
Вещающие уста принадлежали Ионе, учителю вечному и бессменному — от того, что он был единственный, кто хотел этим делом заниматься. Фидель подозревал, что учитель не всем похож на остальных взрослых обитателей Нового Эдема. Чем-то Иона напоминал Эзру, только повзрослевшего. Впрочем, все они, светлокожие и голубоглазые, были похожи. Кареглазый Фидель, правда, никогда проблем с идентификацией обитателей не испытывал.
Только Иона — это был Эзра, который не бунтовал. Словно вытащили из него язвительный внутренний стержень, выбили из уст отречение. Или сам поумнел, повзрослев. Сам и отрекся.
Фидель и Эзра вполголоса обсуждали списанные со стен дома надписи.
— Мене, текел… — бормотал Эзра. — Вот тебе и столовая…
— Я заметил, что предков здорово переклинивало на всякой нравоучительности, — заметил Фидель.
— Давай спросим, что было в начале заселения, тогда поймем, что предки в виду имели…
Лола, Пруденс, Иоанн, Самуил внимания на бормочущих не обращали. Иона, отвернувшись к окну, тоже не подавал признаков активной жизни.
— Учитель! — нагло и развязно обратился Эзра.
Иона обернулся.
— С чего начало?
— Начало? В начале было Слово, — ответил Иона.
— Я спрашиваю, не что в начале, а с чего начало? Ну, начало нашего Нового Эдема?
— Как и везде, — пожал плечами учитель. — Пришли люди, основали поселение…
— Какое поселение? — требовательно спросил Эзра.
— Какое, какое… Обычное… Как все.
— А все — это где?
— Почитай учебник географии, Эзра, — ответил Иона. К выпадам трудного и утомительно любознательного ученика он уже притерпелся.
— Я читал. Про города, про страны… откуда я знаю, что это все не выдумка? Почему я должен верить, что Америка есть, а Мордора нет?
— De omnibus dubitandum, — подмигнул учитель. — Давай, Эзра, сомневайся во всем. Верить надо только тому, что бессмысленно. А если видишь смысл в собственном существовании — не верь, что живешь.
— Вы издеваетесь? — закипая внутри и очень спокойно внешне сказал Эзра.
— Нет, я рад, что ты пытаешься мыслить, — ответил Иона. — Только не знаю, до чего это тебя доведет. Собственно, некоторым людям уже все равно, вертится она или нет.
— Если бы вертелась, давно бы пришла весна. Или сначала зима. Лето тоже было бы. А не эта вечная бесплодная осень!
Иона промолчал.
— Вы же сами это знаете! Почему вы не отвечаете правду?! Зачем вам надо убеждать нас в том, что где-то существуют какие-то мифические города и страны, Лондоны и Петербурги?! Зачем нам эта махровая чушь?! И почему мы должны всему этому верить?! Magister dixit? Учитель сказал — вопрос исчерпан? Аристотель — авторитет непререкаемый? Уста Ионы вещают великое?!
— Эзра, — мягко сказал Иона, — если ты хочешь убедиться в том, что другие города существуют, просто пойди и посмотри.
— А вы сами ходили?
Иона покачал головой.
— Я… не мог.
— А может, и нет всего? Может, это только иллюзия? И все это — декорации, а проститутки-то — русские, а Парижа-то — и нет?
Фидель дернул Эзру за рукав. Но тот, закипев, остывал медленно.
И только когда он читал, как безымянный писатель боролся со своим страхом, и как он его побеждал, в Эзру вселялось хоть немного уверенности. Он попытался закалить в себе смелость и презрение к смерти. Представил, как всходит гордо на эшафот. И умирает с высоко поднятой головой.
«То есть палач ее высоко поднял — всем показать», — подумал Эзра, и его передернуло.
Но терапия приносила определенные плоды, врачуя разбушевавшийся внутренний ад. Особенно утешало Эзру в книге безымянного писателя то, что примеры неумолимо демонстрировали: кто смерти боится, к тому она раньше всех и подбирается.
Это напоминало юноше стихи другого литератора, на которого, словно в отместку за безымянность собрата, приходилось сразу много имен: Джордж Ноэл Гордон Байрон.
Мне говорили, что желанье жить
Способно и продлить существованье:
Больные могут волей победить
Любое тяжкое заболеванье,
Предохраняя жизненную нить
От ножниц Парки. Страха трепетанье
Опасно смертным — робкий человек
Свой краткий укорачивает век.
«Чего я боюсь? — подумал Эзра. — Умереть? Стать тенью? А разве мы не тени — мы и всё вокруг?»
Аби плела и плела свою нить.
Глава 4. Мене, текел.
На чердаке, в школе, было самое светлое место в доме. Свет ложился большими прямоугольниками на пол, окна класса всегда распахивались настежь. В школу ходили все дети поместья — но не все сразу. Не больше пяти — шести разом, а чаще и того меньше. Чаще же всего — только Фидель и Эзра. Надпись над дверями, как всегда, была нравоучительная: «Os magna sonatorum».
Вещающие уста принадлежали Ионе, учителю вечному и бессменному — от того, что он был единственный, кто хотел этим делом заниматься. Фидель подозревал, что учитель не всем похож на остальных взрослых обитателей Нового Эдема. Чем-то Иона напоминал Эзру, только повзрослевшего. Впрочем, все они, светлокожие и голубоглазые, были похожи. Кареглазый Фидель, правда, никогда проблем с идентификацией обитателей не испытывал.
Только Иона — это был Эзра, который не бунтовал. Словно вытащили из него язвительный внутренний стержень, выбили из уст отречение. Или сам поумнел, повзрослев. Сам и отрекся.
Фидель и Эзра вполголоса обсуждали списанные со стен дома надписи.
— Мене, текел… — бормотал Эзра. — Вот тебе и столовая…
— Я заметил, что предков здорово переклинивало на всякой нравоучительности, — заметил Фидель.
— Давай спросим, что было в начале заселения, тогда поймем, что предки в виду имели…
Лола, Пруденс, Иоанн, Самуил внимания на бормочущих не обращали. Иона, отвернувшись к окну, тоже не подавал признаков активной жизни.
— Учитель! — нагло и развязно обратился Эзра.
Иона обернулся.
— С чего начало?
— Начало? В начале было Слово, — ответил Иона.
— Я спрашиваю, не что в начале, а с чего начало? Ну, начало нашего Нового Эдема?
— Как и везде, — пожал плечами учитель. — Пришли люди, основали поселение…
— Какое поселение? — требовательно спросил Эзра.
— Какое, какое… Обычное… Как все.
— А все — это где?
— Почитай учебник географии, Эзра, — ответил Иона. К выпадам трудного и утомительно любознательного ученика он уже притерпелся.
— Я читал. Про города, про страны… откуда я знаю, что это все не выдумка? Почему я должен верить, что Америка есть, а Мордора нет?
— De omnibus dubitandum, — подмигнул учитель. — Давай, Эзра, сомневайся во всем. Верить надо только тому, что бессмысленно. А если видишь смысл в собственном существовании — не верь, что живешь.
— Вы издеваетесь? — закипая внутри и очень спокойно внешне сказал Эзра.
— Нет, я рад, что ты пытаешься мыслить, — ответил Иона. — Только не знаю, до чего это тебя доведет. Собственно, некоторым людям уже все равно, вертится она или нет.
— Если бы вертелась, давно бы пришла весна. Или сначала зима. Лето тоже было бы. А не эта вечная бесплодная осень!
Иона промолчал.
— Вы же сами это знаете! Почему вы не отвечаете правду?! Зачем вам надо убеждать нас в том, что где-то существуют какие-то мифические города и страны, Лондоны и Петербурги?! Зачем нам эта махровая чушь?! И почему мы должны всему этому верить?! Magister dixit? Учитель сказал — вопрос исчерпан? Аристотель — авторитет непререкаемый? Уста Ионы вещают великое?!
— Эзра, — мягко сказал Иона, — если ты хочешь убедиться в том, что другие города существуют, просто пойди и посмотри.
— А вы сами ходили?
Иона покачал головой.
— Я… не мог.
— А может, и нет всего? Может, это только иллюзия? И все это — декорации, а проститутки-то — русские, а Парижа-то — и нет?
Фидель дернул Эзру за рукав. Но тот, закипев, остывал медленно.
Страница 4 из 11
