Фандом: Гарри Поттер. Если б Грейнджер знала, чем для нее обернутся ближайшие дни, она бы точно не отправилась на задание в одиночку.
139 мин, 40 сек 13425
Ступни Гермионы упираются в нижнюю ступеньку. Во вторую. Бедра чуть трутся друг об друга, вызывая тягучее удовольствие. Осталось лишь пересечь черту, и разобьется вся их ненависть на осколки, причиняя боль и наслаждение.
«Малфой, ты рехнулся», — это он сам себе. Так. На автомате. Драко срывает с Гермионы бюстгальтер прямо на лестнице: зубами… руками. Впивается в грудь будто голодный зверь. Втягивает — заставляя стонать, лижет — оглушает, касается зубами — вынуждает с придыханием замирать. Ласкает с отдачей, позволяя прижимать свою голову крепче, ощущая, как безотчетно и алчно пальцы Гермионы зарываются в платиновые волосы.
Эрекция на грани боли: член как каменный. Такой, что в немного приспущенных трусах, кажется, прорвет дыру. Ноги еле держат, потому что, похоже, вся кровь в паху. Больше уже некуда — но этого мало. Мало пульсации. Мало давления. Мало просто стоять — подчинять самое оно. До ломоты. До одурения. До того, что чудом можно расслышать, как Гермиона шепчет:
— Я хочу тебя. Хочу как дура… Малфой, останови меня.
«Что я несу? Что? Ты хочешь услышать в ответ» хорошо«? Нет, ты, определенно, дура. Ты же, блин, на грани».
Но это всё аромат близости: именно он довел до «пьяного» безумия.
— Раздвинь ноги, — выдыхает Драко прямо в губы. Требовательно. Решительно. Чтобы Грейнджер не смела ослушаться. Сбежать. Остановиться. — Раздвинь их… раздвинь.
Но она не подчиняется: спешно подтягивается еще на пару ступенек вверх. Ладони Малфоя резко разводят колени Гермионы, чтобы без приглашения устроиться между ними. Руки нетерпеливо рвутся к бедрам — два пальца с влажным звуком проникают внутрь.
Густой гортанный стон…
Влага… жар… теснота… теснота… жар… влага… теснота…
«Твою мать, Грейнджер. Просто… твою мать!»
Еще запретнее. Еще невозможнее. Еще горячее.
Лихорадит.
Обоих.
«Ты охренела, Грейнджер? Нельзя так меня заводить. Позволять так владеть собой. Так дрожать… будто от холода. Так шептать» ма«… сквозь сбивающееся дыхание. Нельзя позволять так разглядывать свое лицо… тело… играть языком с возбужденной грудью… Любоваться испариной на коже…»
Нельзя позволять пальцам так исследовать эту гладкость, нежность и возбуждение. Так стонать, когда они скользят по чувствительным местам. Нельзя наблюдать за этим с такими сумасшедше прекрасными глазами… распахивая колени. Развратно. Вкусно. Запрокидывать голову назад, рваным дыханием разогревая даже воздух.
Нельзя насаживаться так испепеляюще жарко… — твою мать! — направлять мою руку, чтобы что?
Чтобы что, Грейнджер?
Охренеть… кончить.
Вот так выгнуться дугой в немом крике. Задрожать еще острее. Сжать ладонь ногами, позволяя ощущать судорожные спазмы. Встречать с надрывным стоном жадные губы губами… глубокие проникновения языка… вылизывать мой огонь…
Вот так: на предпоследней ступеньке, так и не добравшись до чертовой спальни.
Грейнджер, я л…
Нет, хрен тебе, такого я в постели сроду не говорил! Как бы хорошо мне не было.
Но сейчас больше чем хорошо. Сейчас — почти оргазм«.»
Привычный мир больше не существует: он пал сладкой смертью.
Драко, обхватывая талию Гермионы, втаскивает ее на второй этаж. Не в состоянии подняться на ноги, потому что Грейнджер придавливает к полу. Неистово. Безумно-бездумно. Пресекая любые возражения.
— Я видел самый красивый оргазм в своей жизни. — «Ты идиот. Ты сказал это… вслух».
— Ты мой… враг. Ты мой… Малфой.
Мозг взрывается от этих слов. У обоих. Дробя остатки ненависти. Навсегда?
— Грейнджер… Грейн… — «Сука… Что ж ты делаешь? С нами»…
Гермиона срывает трусы с бледных бедер. Стоя на коленях, стремительно перебрасывает ногу через тело Драко. Пальцы ложатся на его шею. Скользят вниз так медленно, оставляя за собой розовые полоски. Достигают грудных мышц. И впиваются в кожу, прихватывая ее.
Он не просто дико хочет Гермиону, звериным взглядом наблюдая за каждым ее движениями. Мысленно Драко уже проникает внутрь, ощущая жидкое пламя. Бедра невольно приподнимаются ей навстречу, но она только отдаляется. Дразнит. Изводит. Сомкнутые зубы скрипят.
И тут ее приглушенный выдох:
— Скажи…
Драко пытается притянуть Гермиону вниз на себя, но сразу же получает хлесткий удар по рукам.
— Что? — на выдохе. С животным рёвом. — Что?!
— Что мы… равны. Скажи…
«К чему это? Зачем? Ты же хочешь меня? До потемнения в глазах. В мыслях. Я — точно».
В его жилах — лава, в груди — адское пекло. В паху — земные пласты приходят в движение, подчиняясь законам природы.
— Мы двое помешанных, — сквозь зубы. Не от того, что сказать трудно, ждать дольше — невыносимая пытка. — «Двое… О, черт, я сказал это так, будто мы… вместе. Будто мы одинаковы. Заставила-таки… Всё равно!»
Похрену, потому что Гермиона уже опускается сверху. И ее даже трясет. Глаза закрыты, брови чуть сдвинуты к переносице…
«Горячо… тесно… тесно… горячо… Грейнджер, мы»… — Дыхание перехватывает: это как прыжок в пропасть.
Но опуститься на самое дно — сжигающая нервы потребность. Потребность до дрожи в ногах. До громкого стона ликования. До жаркой мольбы.
«Малфой, ты рехнулся», — это он сам себе. Так. На автомате. Драко срывает с Гермионы бюстгальтер прямо на лестнице: зубами… руками. Впивается в грудь будто голодный зверь. Втягивает — заставляя стонать, лижет — оглушает, касается зубами — вынуждает с придыханием замирать. Ласкает с отдачей, позволяя прижимать свою голову крепче, ощущая, как безотчетно и алчно пальцы Гермионы зарываются в платиновые волосы.
Эрекция на грани боли: член как каменный. Такой, что в немного приспущенных трусах, кажется, прорвет дыру. Ноги еле держат, потому что, похоже, вся кровь в паху. Больше уже некуда — но этого мало. Мало пульсации. Мало давления. Мало просто стоять — подчинять самое оно. До ломоты. До одурения. До того, что чудом можно расслышать, как Гермиона шепчет:
— Я хочу тебя. Хочу как дура… Малфой, останови меня.
«Что я несу? Что? Ты хочешь услышать в ответ» хорошо«? Нет, ты, определенно, дура. Ты же, блин, на грани».
Но это всё аромат близости: именно он довел до «пьяного» безумия.
— Раздвинь ноги, — выдыхает Драко прямо в губы. Требовательно. Решительно. Чтобы Грейнджер не смела ослушаться. Сбежать. Остановиться. — Раздвинь их… раздвинь.
Но она не подчиняется: спешно подтягивается еще на пару ступенек вверх. Ладони Малфоя резко разводят колени Гермионы, чтобы без приглашения устроиться между ними. Руки нетерпеливо рвутся к бедрам — два пальца с влажным звуком проникают внутрь.
Густой гортанный стон…
Влага… жар… теснота… теснота… жар… влага… теснота…
«Твою мать, Грейнджер. Просто… твою мать!»
Еще запретнее. Еще невозможнее. Еще горячее.
Лихорадит.
Обоих.
«Ты охренела, Грейнджер? Нельзя так меня заводить. Позволять так владеть собой. Так дрожать… будто от холода. Так шептать» ма«… сквозь сбивающееся дыхание. Нельзя позволять так разглядывать свое лицо… тело… играть языком с возбужденной грудью… Любоваться испариной на коже…»
Нельзя позволять пальцам так исследовать эту гладкость, нежность и возбуждение. Так стонать, когда они скользят по чувствительным местам. Нельзя наблюдать за этим с такими сумасшедше прекрасными глазами… распахивая колени. Развратно. Вкусно. Запрокидывать голову назад, рваным дыханием разогревая даже воздух.
Нельзя насаживаться так испепеляюще жарко… — твою мать! — направлять мою руку, чтобы что?
Чтобы что, Грейнджер?
Охренеть… кончить.
Вот так выгнуться дугой в немом крике. Задрожать еще острее. Сжать ладонь ногами, позволяя ощущать судорожные спазмы. Встречать с надрывным стоном жадные губы губами… глубокие проникновения языка… вылизывать мой огонь…
Вот так: на предпоследней ступеньке, так и не добравшись до чертовой спальни.
Грейнджер, я л…
Нет, хрен тебе, такого я в постели сроду не говорил! Как бы хорошо мне не было.
Но сейчас больше чем хорошо. Сейчас — почти оргазм«.»
Привычный мир больше не существует: он пал сладкой смертью.
Драко, обхватывая талию Гермионы, втаскивает ее на второй этаж. Не в состоянии подняться на ноги, потому что Грейнджер придавливает к полу. Неистово. Безумно-бездумно. Пресекая любые возражения.
— Я видел самый красивый оргазм в своей жизни. — «Ты идиот. Ты сказал это… вслух».
— Ты мой… враг. Ты мой… Малфой.
Мозг взрывается от этих слов. У обоих. Дробя остатки ненависти. Навсегда?
— Грейнджер… Грейн… — «Сука… Что ж ты делаешь? С нами»…
Гермиона срывает трусы с бледных бедер. Стоя на коленях, стремительно перебрасывает ногу через тело Драко. Пальцы ложатся на его шею. Скользят вниз так медленно, оставляя за собой розовые полоски. Достигают грудных мышц. И впиваются в кожу, прихватывая ее.
Он не просто дико хочет Гермиону, звериным взглядом наблюдая за каждым ее движениями. Мысленно Драко уже проникает внутрь, ощущая жидкое пламя. Бедра невольно приподнимаются ей навстречу, но она только отдаляется. Дразнит. Изводит. Сомкнутые зубы скрипят.
И тут ее приглушенный выдох:
— Скажи…
Драко пытается притянуть Гермиону вниз на себя, но сразу же получает хлесткий удар по рукам.
— Что? — на выдохе. С животным рёвом. — Что?!
— Что мы… равны. Скажи…
«К чему это? Зачем? Ты же хочешь меня? До потемнения в глазах. В мыслях. Я — точно».
В его жилах — лава, в груди — адское пекло. В паху — земные пласты приходят в движение, подчиняясь законам природы.
— Мы двое помешанных, — сквозь зубы. Не от того, что сказать трудно, ждать дольше — невыносимая пытка. — «Двое… О, черт, я сказал это так, будто мы… вместе. Будто мы одинаковы. Заставила-таки… Всё равно!»
Похрену, потому что Гермиона уже опускается сверху. И ее даже трясет. Глаза закрыты, брови чуть сдвинуты к переносице…
«Горячо… тесно… тесно… горячо… Грейнджер, мы»… — Дыхание перехватывает: это как прыжок в пропасть.
Но опуститься на самое дно — сжигающая нервы потребность. Потребность до дрожи в ногах. До громкого стона ликования. До жаркой мольбы.
Страница 35 из 39
