Дондушень — цветущий маленький городок на севере Молдовы, золотящийся ржаными полями под солнцем, был раем для проживающих в нем одиннадцати тысяч человек до прошлой осени, когда его плодородные земли окропились пролитой кровью.
24 мин, 32 сек 1714
— Христианство говорит, что желтый цвет — это символ болезни. Если на доме нарисован желтый крест, значит в нем кто-то умирает от заразной болезни… Больше он не сказал ни слова, жестом остановив нас и запретив нам входить в дом. Мы стояли около ветхой покосившейся ограды и ждали его возвращения, не сводя глаз с одного горящего окна, но вскоре свет в нем погас и Виктор, плотно затворив за собой дверь, подошел к нам. Я увидела, как под Луной серебрятся капли крови на его руках, лице и одежде, и стала первой, кто спросил его об этом странном доме, изрисованном желтыми крестами, и о семье, которая в нем жила. И Виктор рассказал и мне, и остальным правду об этом проклятом доме, но прежде, чем сделать это, он поджег несколько сухих веток, лежавших на земле в саду, бросил их в настежь распахнутое окно дома и позволил нам увидеть, как желтые кресты на нем будут сгорать. Я не могла не заметить, как блестели его глаза, когда он смотрел на танцующее пламя: этот пожар будто становился для него концом страшного сна и первой секундой пробуждения, о котором он так долго мечтал. И лишь после того, как огонь медленно начал умирать, Виктор провел нас обратно на пшеничное поле и открыл нам правду. И он говорил так, словно его голос звучал в самом сердце, в мозгу, разливался вместе с кровью по венам, и я запомнила каждое произнесенное им слово:
— Я должен был умереть шесть лет назад, — начал он, — умереть страшной позорной смертью, как бродячая собака, на грязной окраинной улице, голодным и замерзшим. Меня спасло только одно — надежда когда-нибудь отомстить, когда-нибудь расправиться с тем ублюдком, сжечь его дом и с наслаждением смотреть на пожар, пока он не оставит только пепел. Вы хотите знать, кому принадлежал этот дом? Он принадлежал моей семье.
Мы непонимающе переглянулись, и он продолжил:
— Мне было три года, когда моя мать тяжело заболела… у нее был рак. Быть может, если бы врачи увезли ее в больницу и сразу же начали лечение, им удалось бы спасти ее жизнь… но ее муж был священником… отец Александр, проклятый сумасшедший ублюдок, которого я не хочу называть своим отцом!… он постоянно докучал ей своей религиозной болтовней о том, что на все воля Божья и что мы, ничтожные рабы, не можем ей перечить!… и так продолжалось почти год, моя мать умирала мучительной медленной смертью, а этот выродок только и делал, что читал над ней свои поганые молитвы… тогда он и нарисовал на стенах своего дома эти желтые кресты… а потом, когда мама умерла, так и не стер их… собирал прихожан в городской церкви и говорил, что он прогневал Господа и пусть эти кресты останутся на его доме навсегда, как проказа на больном… Виктор тяжело вздохнул и опустился на колени перед зажженным на поле костром, крепко сжав пальцы и умолкнув. Мы молчали вместе с ним, терпеливо ожидая, когда боль от этих воспоминаний отпустит его. Почему-то уже тогда, в самом начале его рассказа, я смогла безошибочно угадать, каким именно будет его конец, и мне самой хотелось упасть на колени перед Виктором. Помню, когда он заговорил вновь, его разноцветные глаза как будто остекленели и в них отражались только отблески пламени; он словно делился своей историей с огнем.
— Я должен был умереть шесть лет назад, — начал он, — умереть страшной позорной смертью, как бродячая собака, на грязной окраинной улице, голодным и замерзшим. Меня спасло только одно — надежда когда-нибудь отомстить, когда-нибудь расправиться с тем ублюдком, сжечь его дом и с наслаждением смотреть на пожар, пока он не оставит только пепел. Вы хотите знать, кому принадлежал этот дом? Он принадлежал моей семье.
Мы непонимающе переглянулись, и он продолжил:
— Мне было три года, когда моя мать тяжело заболела… у нее был рак. Быть может, если бы врачи увезли ее в больницу и сразу же начали лечение, им удалось бы спасти ее жизнь… но ее муж был священником… отец Александр, проклятый сумасшедший ублюдок, которого я не хочу называть своим отцом!… он постоянно докучал ей своей религиозной болтовней о том, что на все воля Божья и что мы, ничтожные рабы, не можем ей перечить!… и так продолжалось почти год, моя мать умирала мучительной медленной смертью, а этот выродок только и делал, что читал над ней свои поганые молитвы… тогда он и нарисовал на стенах своего дома эти желтые кресты… а потом, когда мама умерла, так и не стер их… собирал прихожан в городской церкви и говорил, что он прогневал Господа и пусть эти кресты останутся на его доме навсегда, как проказа на больном… Виктор тяжело вздохнул и опустился на колени перед зажженным на поле костром, крепко сжав пальцы и умолкнув. Мы молчали вместе с ним, терпеливо ожидая, когда боль от этих воспоминаний отпустит его. Почему-то уже тогда, в самом начале его рассказа, я смогла безошибочно угадать, каким именно будет его конец, и мне самой хотелось упасть на колени перед Виктором. Помню, когда он заговорил вновь, его разноцветные глаза как будто остекленели и в них отражались только отблески пламени; он словно делился своей историей с огнем.
Страница 2 из 9
