Фандом: Доктор Кто, Мастер и Маргарита. — Нравятся вам мои цветы? — Нет. Некоторые вещи невозможно забыть, даже когда забыто всё остальное.
47 мин, 7 сек 2949
— Здесь написано иначе. Галифрей, разве в Иудее есть такой город?
— Насколько мне известно, нет, прокуратор. Возможно, люди тетрарха не разобрали акцент обвиняемого.
— Значит, у тетрарха дело уже было. И он послал его мне, — без тени вопроса заметил Пилат.
— И направил смертный приговор Синедриона на ваше утверждение, — добавил секретарь.
— Что ж… Приведите обвиняемого.
Двое легионеров ввели и поставили перед прокуратором человека лет двадцати семи. Он был довольно высок и худ до крайности. Одеждой ему служил ветхий и изодранный синий хитон, голова прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, руки стянуты за спиной. Под левым глазом у человека был синяк, в углу рта — ссадина с запёкшейся кровью. Приведённый смотрел на прокуратора с напряжённым любопытством, будто пытаясь разглядеть в нём нечто скрытое.
Пилат помолчал, а потом тихо спросил по-арамейски:
— Ты подговаривал людей сжечь ершалаимский храм?
Прокуратор сидел, будто каменный, и только губы его слегка шевелились. Что угодно, лишь бы не потревожить смесь шума и боли, пылавших в его голове.
Человек со связанными руками подался вперёд и начал:
— Добрый человек! Поверь мне…
Не шевелясь и даже не повышая голоса, прокуратор тотчас перебил его:
— Это меня ты называешь «добрым человеком»? В Ершалайме шепчут, что я свирепое чудовище, — прокуратор позволил мимолётной улыбке тронуть уголки его губ, — и это совершенно верно. Кентуриона Крысобоя ко мне!
Как ни высок был обвиняемый, но когда на балконе возник кентурион первой кентурии Марк, прозванный Крысобоем, всем показалось, что на улице начало темнеть. Он был на голову выше любого из солдат, и так широк в плечах, что где бы он ни проходил, вслед ему всегда оборачивались. Впрочем, оборачивались ещё и из-за обезображенного лица: нос Крысобоя некогда был разбит германской палицей.
— Преступник называет меня «добрым человеком», — спокойно и почти ласково поведал прокуратор. — Выведите его отсюда на минуту, объясните, как надо со мной разговаривать. Но не калечить.
Сапоги Марка простучали по мозаике в сад, а потом обратно. Обвиняемый оба раза следовал за ним бесшумно. Впрочем, когда он возвращался, Крысобой едва ли не держал его за шиворот, будто мешок. Лицо арестованного сделалось ещё более бледным и бессмысленным.
— Имя? — как ни в чём ни бывало продолжил Пилат.
— Моё? — торопливо отозвался арестант.
— Моё мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твоё.
Минутное замешательство отразилось на лице обвиняемого, будто он то ли забыл своё имя, то ли избегал его упоминать. Наконец, его запёкшиеся губы разошлись:
— Меня называют Иешуа.
Прокуратор задавал вопрос за вопросом, но арестованный больше не мешкал и не проявлял личного отношения. Словно ответы не могли повлиять на его судьбу и никак его не занимали. Покуда Пилат не спросил:
— Где живёшь постоянно?
Тёмные глаза арестованного загорелись ярче, а сам он на мгновение перестал сутулиться и поднял взор на прокуратора:
— Я никогда не желал себе постоянного жилища. Я… путешествую. И путь мой никогда не окончится.
Пилат усмехнулся:
— Это можно выразить короче: бродяга. Родные есть?
— Нет, я один в мире.
— Знаешь ли другие языки, кроме арамейского?
— Знаю. Греческий.
Лёгкое удивление отразилось в подёрнутых дымкой боли глазах прокуратора. Он заговорил по-гречески:
— Так подговаривал ли ты тех людей на базаре разрушить храм?
— Я лишь сказал им, что будет воздвигнут новый храм истины. А храм старой веры разрушится под грузом своей истории и ошибок, подобно шпилям дворцов некогда центра мира, обречённого на огонь и забвение. Но то была лишь метафора.
Пилата будто прожгла молния. Голос обвиняемого, высокий и неестественно оживлённый, и так был пыткой, но здесь было нечто другое. Перед мысленным взором прокуратора промелькнули тёмные иглы исполинских строений, уткнувшиеся в оранжево-красное зарево закатного пожара. Дым. Огонь. Гибель.
«Это был всего лишь сон», — пришла мысль. А за ней другая:
«Откуда он об этом знает?»
— Истина? Значит, вот чем ты смущал народ на базаре… — почти прохрипел прокуратор, пытаясь отогнать видение. Слишком яркое. Слишком непонятное. — Какое представление ты имеешь об истине, бродяга?
Тихий шум струй фонтана обещал прохладу и покой. Приказать повесить этого оборванца и дело с концом. Сунуть голову в холодные объятия воды. Позвать собаку и рассказать ей — полушёпотом — о своих мучениях. Почему же вместо этого он, Пилат, спрашивает о какой-то чепухе, ненужной и бессмысленной на суде? «О боги, мой ум не служит мне больше».
И вновь услышал он голос:
— Истина в том, что ты тоже видел это, хоть и не знаешь, зачем тебе посланы такие картины. А ещё в том, что у тебя болит голова, болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не в силах не только говорить со мной, но и смотреть на меня, так что сейчас — я твой палач и искренне сожалею об этом. Но мучения твои скоро кончатся, голова пройдёт.
— Насколько мне известно, нет, прокуратор. Возможно, люди тетрарха не разобрали акцент обвиняемого.
— Значит, у тетрарха дело уже было. И он послал его мне, — без тени вопроса заметил Пилат.
— И направил смертный приговор Синедриона на ваше утверждение, — добавил секретарь.
— Что ж… Приведите обвиняемого.
Двое легионеров ввели и поставили перед прокуратором человека лет двадцати семи. Он был довольно высок и худ до крайности. Одеждой ему служил ветхий и изодранный синий хитон, голова прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, руки стянуты за спиной. Под левым глазом у человека был синяк, в углу рта — ссадина с запёкшейся кровью. Приведённый смотрел на прокуратора с напряжённым любопытством, будто пытаясь разглядеть в нём нечто скрытое.
Пилат помолчал, а потом тихо спросил по-арамейски:
— Ты подговаривал людей сжечь ершалаимский храм?
Прокуратор сидел, будто каменный, и только губы его слегка шевелились. Что угодно, лишь бы не потревожить смесь шума и боли, пылавших в его голове.
Человек со связанными руками подался вперёд и начал:
— Добрый человек! Поверь мне…
Не шевелясь и даже не повышая голоса, прокуратор тотчас перебил его:
— Это меня ты называешь «добрым человеком»? В Ершалайме шепчут, что я свирепое чудовище, — прокуратор позволил мимолётной улыбке тронуть уголки его губ, — и это совершенно верно. Кентуриона Крысобоя ко мне!
Как ни высок был обвиняемый, но когда на балконе возник кентурион первой кентурии Марк, прозванный Крысобоем, всем показалось, что на улице начало темнеть. Он был на голову выше любого из солдат, и так широк в плечах, что где бы он ни проходил, вслед ему всегда оборачивались. Впрочем, оборачивались ещё и из-за обезображенного лица: нос Крысобоя некогда был разбит германской палицей.
— Преступник называет меня «добрым человеком», — спокойно и почти ласково поведал прокуратор. — Выведите его отсюда на минуту, объясните, как надо со мной разговаривать. Но не калечить.
Сапоги Марка простучали по мозаике в сад, а потом обратно. Обвиняемый оба раза следовал за ним бесшумно. Впрочем, когда он возвращался, Крысобой едва ли не держал его за шиворот, будто мешок. Лицо арестованного сделалось ещё более бледным и бессмысленным.
— Имя? — как ни в чём ни бывало продолжил Пилат.
— Моё? — торопливо отозвался арестант.
— Моё мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твоё.
Минутное замешательство отразилось на лице обвиняемого, будто он то ли забыл своё имя, то ли избегал его упоминать. Наконец, его запёкшиеся губы разошлись:
— Меня называют Иешуа.
Прокуратор задавал вопрос за вопросом, но арестованный больше не мешкал и не проявлял личного отношения. Словно ответы не могли повлиять на его судьбу и никак его не занимали. Покуда Пилат не спросил:
— Где живёшь постоянно?
Тёмные глаза арестованного загорелись ярче, а сам он на мгновение перестал сутулиться и поднял взор на прокуратора:
— Я никогда не желал себе постоянного жилища. Я… путешествую. И путь мой никогда не окончится.
Пилат усмехнулся:
— Это можно выразить короче: бродяга. Родные есть?
— Нет, я один в мире.
— Знаешь ли другие языки, кроме арамейского?
— Знаю. Греческий.
Лёгкое удивление отразилось в подёрнутых дымкой боли глазах прокуратора. Он заговорил по-гречески:
— Так подговаривал ли ты тех людей на базаре разрушить храм?
— Я лишь сказал им, что будет воздвигнут новый храм истины. А храм старой веры разрушится под грузом своей истории и ошибок, подобно шпилям дворцов некогда центра мира, обречённого на огонь и забвение. Но то была лишь метафора.
Пилата будто прожгла молния. Голос обвиняемого, высокий и неестественно оживлённый, и так был пыткой, но здесь было нечто другое. Перед мысленным взором прокуратора промелькнули тёмные иглы исполинских строений, уткнувшиеся в оранжево-красное зарево закатного пожара. Дым. Огонь. Гибель.
«Это был всего лишь сон», — пришла мысль. А за ней другая:
«Откуда он об этом знает?»
— Истина? Значит, вот чем ты смущал народ на базаре… — почти прохрипел прокуратор, пытаясь отогнать видение. Слишком яркое. Слишком непонятное. — Какое представление ты имеешь об истине, бродяга?
Тихий шум струй фонтана обещал прохладу и покой. Приказать повесить этого оборванца и дело с концом. Сунуть голову в холодные объятия воды. Позвать собаку и рассказать ей — полушёпотом — о своих мучениях. Почему же вместо этого он, Пилат, спрашивает о какой-то чепухе, ненужной и бессмысленной на суде? «О боги, мой ум не служит мне больше».
И вновь услышал он голос:
— Истина в том, что ты тоже видел это, хоть и не знаешь, зачем тебе посланы такие картины. А ещё в том, что у тебя болит голова, болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не в силах не только говорить со мной, но и смотреть на меня, так что сейчас — я твой палач и искренне сожалею об этом. Но мучения твои скоро кончатся, голова пройдёт.
Страница 6 из 13
