Жертва всесожжения

Мне выдали справку о выздоровлении. Врачи дивились моей восстановительной способности — знали бы они только. К вечеру позвонил Пит Мак-Киннон. Он узнал о пожарах, похожих на тот, что устроил наш запальник, в Новом Орлеане и Сан-Фрациско. Я не сразу вспомнила, почему важны именно эти два города. А вспомнив, спросила:
— А в Бостоне?
— Нет, в Бостоне пожаров не было. А что?
Не думаю, что он мне поверил, когда я ответила «ничего», но он в отличие от Дольфа не стал докапываться. Я еще не была готова ткнуть пальцем на совет вампиров. Таинственные пожары случились в городах, где они побывали, но это еще не значило, что подозревать следует их. В Бостоне пожаров не было. Ничего не доказывает и то, что таинственные пожары начались теперь в Сент-Луисе, где как раз находится совет.
Ага, а пасхальный зайчик каждый год приносит подарочки.
Я рассказала о своих подозрениях Жан-Клоду.
— Но зачем совету жечь пустые дома, mа petite? Если кто-нибудь из них умел бы призывать к себе в руки огонь, он бы не стал тратить его на брошенную недвижимость. Разве что пожар этой недвижимости приносил бы ему выгоду.
— Ты имеешь в виду финансовый мотив? — спросила я.
Он пожал плечами:
— Быть может, хотя личный мотив был бы для них характернее.
— Мне трудно будет что-нибудь дополнительно выяснить, если только не указать полиции на совет вампиров в качестве подозреваемого.
Он вроде как задумался на секунду-другую.
— Наверное, с этим стопроцентным самоубийством для нас всех можно подождать до тех пор, когда мы переживем сегодняшний вечер.
— Разумеется, — согласилась я.
Полную темноту я встретила в коротком черном бархатном платье без рукавов и с треугольным вырезом. Талия состояла из открытых кружев, сквозь которые соблазнительно белела кожа. Черные чулки доходили на самом деле чуть выше середины бедра — туда, где черный кружевной подол касался кружевных концов атласных трусиков. Чулки были на размер больше нужного. Их покупал Жан-Клод, и он намеренно выбрал такие. Я уже пыталась носить чулки до бедер, и мне пришлось согласиться, что удлиненные больше льстят моим коротким ножкам. Они вроде как очерчивали нужную область. Если бы мы решили… скажем так, провести внеочередной сеанс, мне было бы приятно смотреть в лицо Жан-Клода, стоя перед ним в одних чулках. А так было страшновато.
От бархатных туфель на высоких каблуках, которые он выбрал, я решительно отказалась и надела вместо них свои черные ботинки. Не так шикарно, может быть, даже не более удобно, зато каблуки низкие, и в них можно бегать или выносить лишенного сознания леопарда — если надо будет.
— Ты само совершенство, mа petite, кроме обуви.
— И пусть, — ответила я. — Тебе еще повезло напялить на меня эти чулки. От мысли, что я одеваюсь ради того, чтобы вся тусовка видела мое белье, мурашки бегут по коже.
— Ты говорила Страннику о цене и ответственности. Сейчас мы идем платить цену за твоих леопардов. Или ты теперь об этом сожалеешь?
Грегори все еще валялся у меня в спальне, бледный и слабый. Вивиан забилась в комнату для гостей, изредка односложно отвечая, когда к ней обращались.
— Нет, не сожалею.
— Тогда соберем тех, кто с нами поедет, и в путь.
Но Жан-Клод, произнося эти слова, не шевельнулся. Он так и остался лежать на животе, вытянувшись на белой софе, уронив голову на сложенные руки. О ком-либо другом я сказала бы — растянулся, но к Жан-Клоду это не подходило. Он не растянулся. Он принял позу, он расслабился, но «растянулся» про него не скажешь. Он вытянулся во весь рост, и только носки черных сапог свешивались с края софы.
Я его видала уже в этом наряде, но от повторения он не стал менее красив. Мне нравилась его одежда, нравилось смотреть, как он одевается и раздевается.
— О чем ты думаешь? — спросила я.
— Хотелось бы мне, чтобы мы сегодня остались дома. Я бы тебя раздевал, по одной снимал каждую вещь, любовался бы твоим телом.
Только от этих его слов меня свело судорогой.
— И я бы хотела, — сказала я, вставая на колени перед ним и оглаживая короткую юбку, чтобы она не задиралась и не морщилась. Этому меня учил не он, а моя бабуля Блейк — на бесчисленных воскресных службах, когда мой внешний вид значил больше, чем проповедь.
Я легла подбородком на софу, поближе к его лицу. Волосы у меня рассыпались, касаясь его сложенных рук, лаская его лицо.
— У тебя белье такое-же красивое, как у меня? — спросила я.
— Чесаный шелк, — тихо ответил он.
При воспоминании о его теле я даже поежилась. Ощущать его сквозь толстый шелк, почти живую текстуру, которую мягкая ткань придавала его телу. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы Жан-Клод не прочел эти мысли на моем лице. От живости образа я стиснула пальцы в кулаки.
Я почувствовала, что он шевельнулся, и потом ощутила поцелуй в лоб. Он сказал, прижимаясь ко мне губами:
— Твои мысли выдают тебя, mа petite.
Я подняла голову, и губы Жан-Клода скользнули по моему лицу. Он не шевельнулся, пока наши губы не встретились. Тут его рот прижался ко мне, зашевелились губы и языки. Рук никто из нас не поднял, только рты соприкасались. Мы прижимались друг к другу лицами.
— Позвольте прервать?
Знакомый голос был так насыщен злобой, что я просто отдернулась от Жан-Клода.
У края софы стоял Ричард и смотрел на нас. Я не слышала, как он вошел. А Жан-Клод? Спорить могу, что да. Почему-то я была уверена, что даже в пароксизме страсти Жан-Клод нс даст никому к себе подкрасться. А может, я просто не считала себя настолько сильным отвлечением. Заниженная самооценка — это у меня-то?
Я села на пятки и подняла глаза на Ричарда. Он был в черном фраке, с фалlами. Длинные волосы, собранные в тугой хвост, казались короткими. С первого взгляда ясно, как красив Ричард, но надо убрать волосы, чтобы понять, насколько совершенно его лицо. Лепные скулы, полные губы, ямочка на подбородке. Это красивое и знакомое лицо глядело на меня, и в нем читалось самодовольство. Ричард знал, какой эффект он произвел, и хотел еще чуть-чуть повернуть нож в ране.
Жан-Клод сел; рот его был вымазан моей помадой. Красная на белой коже, она алела, как кровь. Он медленно облизал губы, провел по ним пальцем и отнял его. Потом положил покрасневший палец в рот и слизнул помаду, очень медленно, намеренно медленно. Смотрел он на меня, но представление предназначалось Ричарду.
Я была одновременно и благодарна ему, и обозлена. Он знал, что Ричард пытался сделать мне больно, и поэтому ответил ему тем же. Но он еще его и провоцировал, втирая в раны пресловутую соль.
На лице Ричарда отразилось такое страдание, что я отвела взгляд.
— Хватит, Жан-Клод, — сказала я. — Хватит.
— Как хочешь, mа petite, — сказал добродушно Жан-Клод. — Как хочешь.
Ричард снова посмотрел на меня, и я не отвела глаз. Может быть, на мое лицо тоже больно было смотреть. Он резко повернулся и вышел.
— Намажься снова своей вкусной помадой, и пора идти.
В голосе Жан-Клода угадывалось сожаление, как иногда угадывалась радость или желание.
Я взяла его руку и поднесла к губам.
— Ты все равно их боишься, даже после такой хорошей прессы? Ведь если бы они хотели нас убить, они бы не стали появляться с тобой перед камерами. — Я провела пальцами по его штанине, ощущая упругость бедра. — Господи, Странник ведь даже обменялся рукопожатием с мэром Сент-Луиса!
Он бережно взял меня ладонью за щеку.
— До сих пор совет никогда не пытался быть, как вы это называете, в мэйнстриме. Это их первый выход на публичную сцену. Но эти вампиры являются воплощением кошмаров уже не одну тысячу лет, mа petite. Один день человеческой политики не сделает их другими.
— Но…
Он приложил пальцы к моим губам.
— Это хороший признак, mа petite, я с этим согласен, но ты не знаешь их так, как знаю я. Ты не видела, на что они способны.
Перед глазами мелькнуло ободранное тело Рафаэля, висящая в цепях Сильвия, ее тихий безжизненный голос, образ Фернандо, насилующего Вивиан.
— Я видела ужасные вещи после их приезда в город, Жан-Клод. Ты обговорил правила. Они не могут нас увечить, насиловать и убивать. Что остается?
Он бережно поцеловал меня в губы и встал, предлагая мне руку. Я приняла ее и позволила ему поставить меня на ноги. На нем была маска веселого интереса, которую я когда-то считала его настоящим лицом. Теперь я знала, что она служит для прикрытия. Такой у него был вид, когда он боялся и не хотел этого показывать.
— Ты меня пугаешь, — тихо сказала я.
— Нет, mа petite, это будут делать они — с тобой, со мной, со всеми нами.
С этими словами утешения Жан-Клод отправился собирать народ. Я пошла за сумочкой и вкусной помадой. Совет тоже поставил некоторые условия: никакого оружия. Вот почему я так оделась: с первого взгляда видно, что у меня ничего нет. Жан-Клод решил, что это лишит их предлога меня обшаривать. Когда я спросила, что за важность такая, он ответил только: «Ма petite, лучше не давать им повода к тебе прикасаться. Поверь мне».
Я поверила. Я тоже не хотела, чтобы кто-нибудь из совета меня трогал. Когда бы то ни было.
Долгая ожидалась ночь.