Жестокий

Я не бахвалился. Мой переход на вегетарианство был моментальным и бесповоротным, хотя, скажи мне кто три года назад, что я откажусь от мяса — рассмеялся бы в лицо. Всё решил судьбоносный разговор в институтской столовке.

На большой перемене я героически отстоял в очереди в буфет и гордо возвращался с добычей — стаканом ароматного чая и тарелкой риса с котлетой под соусом. Рустем, неторопливо и глубокомысленно вкушающий жареную картошку из пластикового контейнера, с иронией наблюдал за моим победоносным шествием.

— Дружище, разреши вопрос, — обратился ко мне друг, когда я окончил благодарственную молитву.

— Валяй! — кивнул я, подцепляя на вилку кусок котлеты.

— Господь ведь твой отец?

— Ну, — подтвердил я, работая челюстями. — Не только мой, твой, их, — я обвёл рукой просторное помещение столовой, наводнённое гомонящей студенческой толпой. — Всех.

— Всех живых существ? — уточнил Рус.

— Ну.

— И животных тоже?

— Само знамо.

— Значит, — резюмировал соратник. — Животные тоже твои братья. Так зачем ты ешь своего брата?

Непрожёванный кусок так и выпал у меня изо рта.

— Представь, у тебя есть дети, — продолжал друг. — И какая-то сволочь убила одного и скармливает другим братьям. Как ты будешь смотреть на этих братьев? Мы тоже поддерживаем эти убийства, мы оплачиваем их, покупая вот это, — он кивнул на объеденную котлету. — И как, скажи, Богу к нам поле этого относиться? Каково ему слушать от нас слова благодарности за возможность поедать свою родню?

В тот день я ел мясное последний раз. Палка копчёной колбасы, мороженые пельмени и окорочка перекочевали на помойку. Местные бомжи и собаки, наверное, нарадоваться не могли. А я лишь горько усмехался.

С крыжовника переключились на смородину.

— А у тебя, Маш, вообще, какие планы на жизнь?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Работать. Что ещё делать?

— Неужели пойдёшь в школу?

— А почему нет? — сверкнула перламутровая улыбка. — Я детей очень люблю. Да и как их не любить? Ты видел их глаза? В них столько света!

Я взглянул в глаза моей собеседницы — лучистые, лазурные, как необъятное небо над нами, чистые как родник, чьей водой упивалось моё сердце, словно сморённый жаждой и долгой дорогой путник. На ум пришла услышанная от Руса цитата одного индийского святого: «Сегодня мы такие, с кем общались вчера, а завтра станем такими, с кем общаемся сейчас». Может в общении с детьми и кроется секрет её обаяния?

— Не буду спорить, — промолвил я.

— Они такие милые, — продолжала Маша. — Они… Они чище нас, лучше нас…

Я улыбнулся про себя. Дай Бог, школа получила такого педагога как она. Но, с другой стороны, я опасался. За школьные годы я повидал много учителей. Большинство попадали в категорию «злых», столь же далёких от учеников, сколь депутаты от народа. Их интересовали лишь аттестации, ЕГЭ, поурочные планы и выполнение программы. Иные, к тому же, срывали на детях неудовлетворённость растоптанной жизнью… Не искусит ли эту милую сказочную Алёнушку бездушный Минобраз?

Рустем показал большой палец, узрев плоды наших трудов, и тут же погрузился в медитацию, в сердце предлагая Всевышнему Его творение. Ягоды оказались отменными не только на вид. Крыжовник приятно лопался во рту, и разливающаяся по языку восхитительная сладость разбавляла искристую смородиновую кислинку.

Дядя Султан внёс предложение устроить для «дорогих соседей» маленький концерт, с восторгом встреченное женской половиной. Через миг, как по волшебству, в руках у хозяина появилась гитара, и он, экспрессивно ударяя по струнам, зычно запел по-чеченски о жаркой джигитской любви. После бурных оваций, Рус отметил, что горцы всегда были весьма искусны в пении. Польщённый Султан Мухамедович пустился в пространное прославление гордых сынов Кавказа. Солнечный свет за окном стал червонным, тени оконных рам всё чётче очерчивались на белоснежной печи. Не желая обременять хозяев, мы поспешили откланяться, рассыпаясь в благодарностях, воздавая хвалу их гостеприимству, художественному вкусу и таланту.

— Спасибо за концерт, Султан Мухамедович! — промолвил, Рус, обмениваясь рукопожатием. — Вас послушаешь — захочешь учить чеченский!

— Учи, учи! — расплылся в улыбке Машин дядя.

В сенях нас нагнала сама Маша.

— Вот, — протянула она двухлитровую банку с малиновым вареньем. — Мама передала.

— Спасибо, Маш! — поблагодарил я.

— Заходите ещё! — скромно улыбнулась девушка.

— Уж лучше вы к нам!

Жизнерадостными бубенчиками зазвенел её смех, наполняя грудь светом и покоем.

Ярко-жёлтые, словно маленькие осколки солнца, головки одуванчиков постепенно закрывались, в обволакивающий зной изредка просачивалось живительное дуновение ночной прохлады.

— Ну что, сегодня без баньки? — подмигнул я Рустему.

— Поздновато уже. Да тебе банька и не нужна. Вон, и так цветёшь и пахнешь.

Ну, Рустем! Ничего ж не ускользнёт от твоих цепких глаз!