Жестокий

На пике эйфории по плечу внезапно словно с размаху врезали молотком. Пространство затопил грохот, в нос ударило чем-то резким и знакомым. Каннибал вскочил с оседланной жертвы, оглядывая берег шалыми глазами, готовый уничтожить идиота, осмелившегося прервать наслаждение с расправой.

Оглушительно хлопнуло, в грудь ударила невидимая кувалда, рот заполнился чем-то тёплым, пенистым, с железным привкусом. По рёбрам поползло покалывание, бок словно каменел. Мир вдруг подёрнулся дымкой, в нескольких шагах маячили знакомые фигуры. Охотники. Достали. Неяркая вспышка, новый хлопок — на голову будто ухнул лом, расколов череп…

Беспамятство прошло быстро — тело будто зажалили сотни скорпионов. После выстраданного в последние дни ощущение казалось даже… приятным. Он вдруг почувствовал необычайную лёгкость, веки приподнялись… и сердце обожгло льдом страха и злобы. Над ним склонились двое, правда, совсем не те, кого он ожидал увидеть. Землистые узкие скуластые лица, пронзительные глаза за прямоугольными очками в металлической оправе, рыжеватые бородки клином, белые халаты. Они осклабились, словно радуясь его возвращению в реальность, в тусклом свете занимающегося утра проглянули внушительные клыки. Нелюдь почувствовал, как на шее затягивается петля. Миг, и его грубо рванули с места. Хищник забился в исступлении, совершенно не чувствуя под собой земли, словно парил в полуметре от неё. Напрасно — конечности также стянули прочные, как стальной трос путы. Водоём побежал прочь. Каннибал успел лишь увидеть охотников, застывших у грязно-серого бугра, безобразно торчащего из густой травы в овражке у кромки густых кустов. Послышались голоса — далеко, и вместе с тем — совсем рядом, по неведомому наитию он даже угадывал их смысл.

— Товарищ… Роман Евгеньич! Это чё ещё за… срань?!

— Хрен её знает, Вася! По виду вроде человек… но ни фига не человек!

— Вы на мышцы гляньте! Железо! И штаны вроде камуфляжные. Вояка, что ли какой?

— Да камуфляж кто щас только не носит. Охотники те же.

— А подходит! — подхватил Вася. — Охотник на людей.

— Кончай базар, Вася! Давай лучше мужика в село оттащим, пока не сдох…

Водоём растворился вместе с голосами, на мгновение их обступила тьма, с проносящимися мимо белыми точками, словно они летели в космосе со сверхсветовой скоростью. Вернулась гравитация, спина зашкрябала по раскалённому песку. По обеим сторонам застыли стенами дремучие леса. Голые кроны зловеще чернели на фоне тёмно-медного низкого неба. Нос улавливал запах гари. Их путь отмечал кровавый след — камни и пучки травы, прочной и острой как клинок, рассекали плоть.

Белые изверги! Рано вы уверовали в победу! Он не даст толкать себе в рот резинового змея, протыкать его прозрачными когтями! Он устроит себе пир на ваших изодранных в клочья телах! Он…

Небо плакало. Слёзы громко монотонно стучали о поеденный ржавчиной подоконник, разбиваясь вдребезги. С высоты окна в опустевшем институтском коридоре люди под зонтами казались чудными живыми грибами из лесной сказки. Дождь, правда, не грибной, — холодный, подгоняемый раздражённым осенним ветром.

Даже домой неохота по такой погоде. Можно было бы засесть в столовке или библиотеке — погуглить что по теме курсовой. Да планшет, как на грех, остался дома. У Русовой группы отменили последнюю пару, и татарский брат отчалил на полтора часа раньше.

Я спустился к «проходной», бухнула на прощание закрывшаяся за спиной дверь. В парке шипели, словно препираясь, облетающие деревья, мокла лимонная и червонная в крапинку листва. Слёзы скорбящего неба глухо и дробно стучали по зонту, стекали ручейками, плясали, пузырясь, в лужах, покрывших асфальт, точно пятна на шкуре неизвестного науке серого леопарда. В уме вереницей пожелтевших от старости фотографий кружили воспоминания о последнем дне летней сессии, когда неотразимые в своей синеве небеса в пышных локонах облаков ослепительно улыбались солнечными лучами.

Согреваемый светлой памятью о том полном радужных надежд времени, я укрылся под павильоном автобусной остановки, словно в крохотном гроте за небольшим водопадом, бессмысленно глядя на гипнотический танец капель на разлившейся у тротуара огромной луже.

— Федя! — я вздрогнул, пробуждённый от дум знакомым девичьим голосом.

— Маша! — выдохнул я, обернувшись.

В груди запел ангельский хор, разливая по телу тепло и благодать, серость отступила, город вновь заиграл красками, неповторимой акварелью осеннего дождя. Казалось, херувимы в моём сердце приветствуют воплощённую в земном обличье сестру, хоть признать в ней небесное создание стало сложнее — милое, немного наивное круглое личико тронула лёгкая бледность, да и глаза утратили некогда поразившую меня детскую жизнерадостность.

Я и не надеялся снова увидеть её. Привычка откладывать всё до последнего всегда меня подводила. В свете жутких событий в посёлке мысль обменяться телефонами совсем вылетела из головы. А стоило сделать это ещё в первый визит к дяде Султану. Кстати, как он?