Жить сегодня

Беллами знал тело Мерфи так же хорошо, как свое собственное. Знал, как тот любит, когда ему массируют плечи и спину, знал, как вздрагивает и закусывает губу, думая, что Беллами не видит, — когда мокрая губка проходится по внутренней стороне бедра. Знал, что если случайно во время одевания после душа задеть пальцами сосок — тот напрягается моментально, и Мерфи тут же старается повернуться так, чтобы оказаться к Беллами спиной. Знал, что иногда, возвращаясь поздно домой, он приоткрывал дверь, слышал шумное прерывистое дыхание и тогда прислонялся к стене в коридоре и стоял так, не решаясь сделать шаг, шевельнуть рукой или вдохнуть поглубже — только слушал, пока не раздастся последний короткий тихий стон. И тогда можно было войти через минутку, потому что он знал — Джон встретит его обычной улыбкой и ничего не значащими словами… Не знал только — что и кого в эти моменты тот представлял за закрытыми глазами. Какую девчонку.

Зато очень четко знал, что ему самому ничего больше представлять уже и не нужно. Дальше того, что есть, он не думал, но ночью, стараясь не издавать ни звука, дышать через раз и не шуршать пальцами под одеялом, прокручивал в голове каждую мелкую деталь прошедшего дня, особенно тогда, когда помогал Мерфи в душевой или вот так стоял под дверью, боясь помешать. Это было стыдно и прекрасно одновременно, а размеренное дыхание самого Джона в темноте в паре метров от Беллами заводило еще больше. Кончал он каждый раз бурно, хоть и затыкал себе рот практически буквально — одеялом или подушкой, и надеялся только, что Джон все-таки и правда спит…

Ничего. У него полно воспоминаний, надолго хватит. Мерфи никуда не исчезнет — не настолько же он хочет избавиться от его заботы, чтобы совсем уйти. Все будет, как раньше. Просто без этих провокационных прикосновений и совместных душевых.

Он так задумался, что уловил не такие уж тихие шаги за спиной — на костылях трудно ходить бесшумно — только когда они остановились. Совсем рядом.

— Белл, — сказал Джон и умолк. Пришлось повернуться, чтобы услышать продолжение.

Тот стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки, светлый ясный взгляд нашел Беллами и словно вцепился мертвой хваткой, не отпуская, так что глаза отвести не было никакой возможности.

— Думаешь, я спешу от тебя избавиться? Ты же думаешь, что достал своей заботой так, что я сбежать готов?

Вообще-то, Беллами так и думал, но что-то в голосе Мерфи заставило насторожиться.

— А нет? — хрипло спросил он.

— Нет. Я на ногах сейчас стою только потому, что у меня был ты все это время. Я без тебя не справился бы. — А вот это было внезапно, чтобы Джон Мерфи сам признался, что с чем-то не мог справиться, даже если это правда. Что-то и в самом деле не так… — Просто теперь я в состоянии почти все делать сам и хочу слезть с твоей шеи, наконец, сколько можно-то! Только я не потому ухожу все время.

Настороженность выросла до размеров небоскреба Полиса. Что-то тут определенно было неправильно, но что именно — Беллами никак уловить не мог. Что с Джоном происходит, почему, чем ему плохо?!

— Что я делаю не так? — вырвалось у него с отчаянием. — Я не понимаю! Ты же знаешь, я тупой, так объясни! Словами объясни!

Лицо Мерфи неуловимо изменилось. Оно и так было странное, а теперь, с этим выражением то ли смущения, то ли того же отчаяния, что чувствовал и сам Беллами, стало совсем непривычным… и невозможно красивым.

— Не ты! — Он с усилием выпрямился и вдруг сильным движением отшвырнул костыли в сторону.

Те громыхнули, откатившись к дальней стене, а Мерфи застыл все с тем же отчаянным выражением лица, пытаясь удержать равновесие. Беллами рефлекторно подхватил его за плечи, не успев задуматься — а надо ли, но Мерфи сам уцепился за его куртку на груди, и не потому, что падал. Просто ухватился изо всех сил, то ли притягивая к себе, то ли подтягиваясь на руках, сделал неуверенный шаг, оказавшись невыносимо близко, поднял голову и, глядя сумасшедше блестящими глазами в глаза Беллами, выпалил:

— Я не знаю, как это объяснить словами!

В следующий момент одна его рука больно вцепилась в волосы Беллами на затылке, чуть наклоняя, вторая притянула за ткань куртки еще ближе, а эти самые сводящие с ума губы захватили его собственные в таком же безумном, как и взгляд, поцелуе. На какое-то время Беллами вообще перестал соображать, что происходит, но когда чуть пришел в себя, обнаружил свои руки на Джоне, причем значительно ниже пояса, а его самого плотно вжавшимся в Беллами, и то, что упиралось в его бедро, было крайне однозначным и многообещающим.

Беллами слегка обалдел от осознания происходящего и от растерянности перестал отвечать на поцелуй, что до того момента делал бессознательно и вполне беззастенчиво. Джон понял эту остановку неправильно. Его губы отвердели, пальцы разжались, и он отстранился, преодолевая сопротивление рук Беллами. Упираясь обеими руками ему в грудь, он проговорил, едва переводя дыхание и уже не поднимая глаз:

— Вот тебе объяснение. Может, нам и стоит разъехаться. Тебе это не нужно.