Зверь и котята

Я бояться отвык голубого клинка

И стрелы с тетивы за четыре шага;

Я боюсь одного — умереть до прыжка,

Не услышав, как хрустнет хребет у врага.

© Мельница

— Кур-р, ку-у-ур-р, — гортанно и мирно воркует Хаттори, развернув крыло и деловито чистя клювом белые пёрышки.

Роб Луччи молча смотрит на это мирное действо и, глубокомысленно зевнув, рассеянно лузгает кислые маранковые семечки: негласный уговор — одну первому, три другому — дороже денег.

Под навесом бара перед улицей, замершей под сиренево-оранжевый вечер, тихо, и это хорошо; в баре пинта стоит на пятнадцать белли дороже, чем на пыльной и тихой улице тёплого, ленивого под середину лета портового Сакраменто, а на самом деле на целую сотню-две — если судить по дрянному вкусу кислого, не из самого свежего здешнего ячменя согнанного пива, — и это скверно, совсем не красиво.

И так хочется спать.

Луччи, сжатая упругая пружина, тоскует от безделья и жары в мятой синей рубашке, растекается скучающей лужей и снова зевает — по-кошачьи долго, со сладкой оттяжкой, не прикрывая рот и блестя чуть более острыми, чем полагалось бы, белоснежными клыками.

Лишь утром разобрался — дело как дело, не самое крупное, всего-то, договорясь с парой людей — право, как легко можно уговорить, если разговариваешь тихо и знаешь, где чужая родня, — нашёл нужного человека — отставного шифровальщика, главу подпольной газеты — и, пройдя за ним тихо по-кошачьи, снял; быстро, тихо и складно, без лишних движений, а тот даже и не понял, что умер, пока не захлебнулся вздохом и не схватился слабо за чужую жёсткую руку на вялом горле. Со дня на день должны отозвать, — а пока суд да дело, сиди и щёлкай мух зубами, не рыпайся.

Впрочем, Робу-человеку давно не привыкать слушаться — лет двадцать уже, с тех самых пор, как тэккай на спине почти разодрало железом и огнём, лопатки и хребет превратило в сплошной шрам, на грозу иной раз тупо и больно ноющий. Человек давно свыкся, примирился, а правительственный агент привычен к заданиям. Зубы скаль только на работе, когти вонзай в плоть врага, вот и вся недолга. А зверь — зверь сидит внутри, не буди его, дикого, коли не требуется — а не то сорвётся, найдёт, придёт и пожрёт целиком. И не будет больше агента Роба Луччи, эгидского «голубя».

Луччи, призадумавшись над всем этим, всё-таки вздыхает и неохотно пьёт.

— Эй, парень! Ро-о-оберт!

Гарсия в своём неизменном пёстром вышитом жилете, уже весёлый и пьяный, шумно взгромождается рядом, жадно пожирая глазами, и от него разит резко, сразу сладко и неимоверно кисло — чихнуть даже хочется. Луччи не чихает — только морщит нос и отводит взгляд.

— Что, опять мыла наелся? Всё такой же бука!

— Ку-у-урл-л, — выручает Хаттори хозяина, укоризненно глядя на незваного собеседника чёрными глазками-бусинками. — Хуль-хули.

— Отучил бы свою пташку ругаться, а? — Гарсия тянется погладить голубя, и тот мстительно щипает худой палец. — Ай-э! Невежливый он, твой Хорри.

— Хаттори, попрошу. И он не любит чужих, — сухо напоминает Луччи. — Забыл?

— Да как вас двоих забудешь-то, Робби? Обижаешь!

Приплыли. Теперь тихо посидеть не получится, с раздражением понимает Луччи. Гарсия, болтливый мелкий бандит с южного берега Сакраменто, — это не Джабура, пёс с волчьими замашками, которого раздразнить можно, цапнуть и отогнать; выучил уже, с приюта запомнил повадки — запомнил так же хорошо, как и то, что Джабуре только самый последний дурак доверит в долг хотя бы белли, а самая первая дура — женскую честь, но зато это первейший, кому стоит вручить в грубые лапищи бессмертную душу и уязвимую жизнь. А Гарсия — у того другой сценарий: напьётся и пристанет, как банный таз.

Нет, в прошлый раз только на руку сыграло — спелись, когда выяснилось, что зайцем залезший на баржу Роб, убедительно потерянный и качающийся, умеет вязать канаты и, что ещё лучше, прихватил с собой две бутылки: Гарсия-то как раз и выболтал, где канал для перехвата можно найти. Этот дурень неплохо с Фукуро поладил бы, подумал Луччи тогда.

А сейчас — хоть вой. Отстань ты уже от меня, пока я достаточно добрый.

— Роберт, слышь, — Гарсия почти с тоской пьяно вздыхает и неловко пытается погладить Хаттори снова — упрямый вяхирь уже не щиплется, а с видимой яростью клюётся, — а ты бывал на тёплом течении у Яшмы?

— Нет. — Луччи равнодушно смотрит на пыльную подвесную лампу-керосинку перед входом. — Не помню.

— А, жалко, — кажется, в голосе контрабандиста слышится искреннее разочарование. — Я там пробегал как-то. Хорошие места, солнечные. Хочешь, покажу?

— Нет.

Агенту не нужно напоминать о тамошнем весеннем солнце, брызнувшем в траву россыпью мелких морских одуванчиков. Роб Луччи слишком хорошо помнит, как хрустит под спиной тамошняя золотистая солома — такая же по цвету, как волосы той яшмовской девушки.

Сколько лет с той весны прошло? Пятнадцать. Да, пятнадцать, если сейчас ему тридцать пять. Как же быстро летит время, когда ты занят, снова удивляется Луччи.