Вы, Сан Саныч, по молодости лет тех времен не помните, а я их застал студентом. Поздний ребенок, знаете, но это к делу отношения не имеет. В общем, в «оттепель», в конце пятидесятых, как-то вдруг, внезапно стало можно писать обо всем, что раньше в диалектический материализм никак не вписывалось. Припечатывалось «мистикой» и прочими малоприятными ярлыками. Именно тогда стали всерьез посылать экспедиции на поиски снежного человека, появилась масса статей и книг о телепатии, о«летающих тарелочках», об Атлантиде и прочем… Ну, вы сами знаете.
19 мин, 40 сек 12750
Сидели мы там час с небольшим, а показалось — вечность. Но маялись не зря — появился в конце концов! Совершенно неожиданно возник на опушке, будто из-под земли выскочил, постоял чуть и пошел к дому: уверенной такой походкой, прямо-таки хозяйской, хотя видно — стерегся, маузер держал наготове, а свободную руку в кармане галифе. Была у него привычка таскать с собой пару гранат Миллза — это наподобие «лимонок».
Катька его во дворе не встречала — обходились, надо полагать, без лишней романтики. Он попросту вошел в дом, как к себе. Загорелась керосиновая лампа в горнице — отличная, пятилинейная. В ту пору и в тех местах керосин был страшным дефицитом, жили при лучине, но тут, и гадать нечего, Бармин расстарался. Неосторожно, кстати, поступил: за этот керосиновый свет Гриша в первую очередь и зацепился…
Никто, понятное дело, не мог знать, как там у них налажено — то ли посидят сначала за стаканчиком самогонки и душевной беседой, то ли сразу в постель. А впрочем, уже минут через пять лампу прикрутили до самого малого огонька — значит, пренебрегли душевными беседами…
Вот тут его и следовало брать — пока он не на шутку занят. Одного из ребят, что лучше всех стрелял из винтовки, я отправил в тайгу, чтобы сидел там в засаде на случай появления новых лиц. Троих рассредоточил вокруг дома. А сам с двумя направился в дом — по стеночке, осторожненько, пригибаясь ниже окон. Полнолуние стояло, хоть иголки собирай…
Входная дверь открылась совершенно бесшумно — ну конечно, Катька петли хорошо смазывала… Гриша у нее бывал и подробно нам описал расположение комнат. Крались мы в сенях, как привидения или индейские охотники Фенимора Купера — шажочками, на цыпочках, присматриваясь в полумраке, чтобы не налететь на что-нибудь, не уронить, не опрокинуть… Настроение описать невозможно: каждая жилочка, каждый нерв позванивали, как гитарные струны. Мало ли как могло обернуться. Вылети из двери граната, нас троих на тесном пространстве осколками посекло бы в капусту.
Но потом, когда подкрались к двери в горницу и услышали звуки, стало ясно, что никто на нас засаду не устроил. Они там… занимались вовсю. Бармин еще был наверняка по этой части крепок — Катька так стонала и охала, что, честно говоря, по молодости лет завидки брали…
И мы вломились: здравствуйте вам. Молча, без всяких дурацких криков: «Руки вверх! Чека!» И так все всем было ясно. С ходу осветили их фонариками: хорошие были фонарики, электрические, японские, в свое время достались со складов, когда гнали белых…
Все было расписано заранее. Бармин, как любой на его месте, отстал от событий на несколько секунд, а когда он сорвался с Катьки, Коля Олесин рванул уже маузер из-под подушки и подхватил обе гранаты — они были предусмотрительно, хозяйственно так на полу у изголовья положены. Лиханов кошкой к лампе — и выкрутил фитиль на полную. После чего мы все трое немного отступили, взяв кровать в полукольцо. Окон имелось целых два, и оба приоткрыты, но мы за ними не следили: снаружи четверо, дело знают, вздумай он кинуться к окну, успели бы по ногам шарахнуть… да и не кинется он в тайгу совершенно голым, не дурак…
Катька — а красавица и в самом деле оказалась писаная — так и не завизжала, как следовало бы ожидать. Отпрянула к стенке, уставилась на нас. Бармин, возлежа голый, как Адам, тоже смотрит во все глаза — тяжелый взгляд, волчий, так бы и сожрал, злоба, понятно, так и брызжет.
Я его разглядывал с большим любопытством: вот ты каков, сокол ясный… Крепкий мужик, ни сединки в волосах, ни лишнего жира, физиономия человека твердого, усы с бородой аккуратно и коротко подстрижены, скорее на офицерский, чем на деревенский манер. Личность, будь уверен. У такого любая благим матом застонет…
Вот теперь я и сказал ради окончательной ясности:
— Чека, гражданин Бармин. Вы арестованы.
Он не шелохнулся, лежал и жег нас взглядом — опираясь на локоть, можно даже сказать, в непринужденной позе римского патриция: хладнокровен был, сволочь… И вот таким он мне впечатался в память на всю оставшуюся жизнь…
Потом спросил спокойно:
— А мандат какой-нибудь покажете? С подписью, печатью и разными такими штуками? Вдруг вы воры-разбойнички и пришли по мой клад?
Лиханов ему ответил:
— Не дури уж, Семен, смешно… Будто ты меня в лицо не знаешь распрекрасно…
Бармин — выдержка! — сказал не то, что спокойно, а даже с ухмылочкой:
— Кто тебя знает, Феденька… Вдруг ты, как говорят ваши комиссары, морально разложился и переродился? Связался с татями? Золотишко и не таких ломало…
Федя пустил его по матери — а он лежал и ухмылялся. Пора было кончать этот балаган, и я распорядился:
— Вставайте, гражданин Бармин, и одевайтесь. И не вздумайте что-нибудь выкинуть. Доставить вас живым или мертвым — особой разницы нет. И нет у меня приказа брать вас непременно живым…
Вся его одежда располагалась тут же, на стуле, — конечно, Олесин успел ее уже перетряхнуть, не обнаружив более никакого оружия.
Бармин медленно так встал, выпрямился во весь рост. Сказал с издевочкой:
Катька его во дворе не встречала — обходились, надо полагать, без лишней романтики. Он попросту вошел в дом, как к себе. Загорелась керосиновая лампа в горнице — отличная, пятилинейная. В ту пору и в тех местах керосин был страшным дефицитом, жили при лучине, но тут, и гадать нечего, Бармин расстарался. Неосторожно, кстати, поступил: за этот керосиновый свет Гриша в первую очередь и зацепился…
Никто, понятное дело, не мог знать, как там у них налажено — то ли посидят сначала за стаканчиком самогонки и душевной беседой, то ли сразу в постель. А впрочем, уже минут через пять лампу прикрутили до самого малого огонька — значит, пренебрегли душевными беседами…
Вот тут его и следовало брать — пока он не на шутку занят. Одного из ребят, что лучше всех стрелял из винтовки, я отправил в тайгу, чтобы сидел там в засаде на случай появления новых лиц. Троих рассредоточил вокруг дома. А сам с двумя направился в дом — по стеночке, осторожненько, пригибаясь ниже окон. Полнолуние стояло, хоть иголки собирай…
Входная дверь открылась совершенно бесшумно — ну конечно, Катька петли хорошо смазывала… Гриша у нее бывал и подробно нам описал расположение комнат. Крались мы в сенях, как привидения или индейские охотники Фенимора Купера — шажочками, на цыпочках, присматриваясь в полумраке, чтобы не налететь на что-нибудь, не уронить, не опрокинуть… Настроение описать невозможно: каждая жилочка, каждый нерв позванивали, как гитарные струны. Мало ли как могло обернуться. Вылети из двери граната, нас троих на тесном пространстве осколками посекло бы в капусту.
Но потом, когда подкрались к двери в горницу и услышали звуки, стало ясно, что никто на нас засаду не устроил. Они там… занимались вовсю. Бармин еще был наверняка по этой части крепок — Катька так стонала и охала, что, честно говоря, по молодости лет завидки брали…
И мы вломились: здравствуйте вам. Молча, без всяких дурацких криков: «Руки вверх! Чека!» И так все всем было ясно. С ходу осветили их фонариками: хорошие были фонарики, электрические, японские, в свое время достались со складов, когда гнали белых…
Все было расписано заранее. Бармин, как любой на его месте, отстал от событий на несколько секунд, а когда он сорвался с Катьки, Коля Олесин рванул уже маузер из-под подушки и подхватил обе гранаты — они были предусмотрительно, хозяйственно так на полу у изголовья положены. Лиханов кошкой к лампе — и выкрутил фитиль на полную. После чего мы все трое немного отступили, взяв кровать в полукольцо. Окон имелось целых два, и оба приоткрыты, но мы за ними не следили: снаружи четверо, дело знают, вздумай он кинуться к окну, успели бы по ногам шарахнуть… да и не кинется он в тайгу совершенно голым, не дурак…
Катька — а красавица и в самом деле оказалась писаная — так и не завизжала, как следовало бы ожидать. Отпрянула к стенке, уставилась на нас. Бармин, возлежа голый, как Адам, тоже смотрит во все глаза — тяжелый взгляд, волчий, так бы и сожрал, злоба, понятно, так и брызжет.
Я его разглядывал с большим любопытством: вот ты каков, сокол ясный… Крепкий мужик, ни сединки в волосах, ни лишнего жира, физиономия человека твердого, усы с бородой аккуратно и коротко подстрижены, скорее на офицерский, чем на деревенский манер. Личность, будь уверен. У такого любая благим матом застонет…
Вот теперь я и сказал ради окончательной ясности:
— Чека, гражданин Бармин. Вы арестованы.
Он не шелохнулся, лежал и жег нас взглядом — опираясь на локоть, можно даже сказать, в непринужденной позе римского патриция: хладнокровен был, сволочь… И вот таким он мне впечатался в память на всю оставшуюся жизнь…
Потом спросил спокойно:
— А мандат какой-нибудь покажете? С подписью, печатью и разными такими штуками? Вдруг вы воры-разбойнички и пришли по мой клад?
Лиханов ему ответил:
— Не дури уж, Семен, смешно… Будто ты меня в лицо не знаешь распрекрасно…
Бармин — выдержка! — сказал не то, что спокойно, а даже с ухмылочкой:
— Кто тебя знает, Феденька… Вдруг ты, как говорят ваши комиссары, морально разложился и переродился? Связался с татями? Золотишко и не таких ломало…
Федя пустил его по матери — а он лежал и ухмылялся. Пора было кончать этот балаган, и я распорядился:
— Вставайте, гражданин Бармин, и одевайтесь. И не вздумайте что-нибудь выкинуть. Доставить вас живым или мертвым — особой разницы нет. И нет у меня приказа брать вас непременно живым…
Вся его одежда располагалась тут же, на стуле, — конечно, Олесин успел ее уже перетряхнуть, не обнаружив более никакого оружия.
Бармин медленно так встал, выпрямился во весь рост. Сказал с издевочкой:
Страница 4 из 6
