Эта история произошла в лихие девяностые, когда дети переставали мечтать о профессии космонавта, зато мечтали стать крутыми бизнесменами. В каждом ВУЗе спешно открывались экономические факультеты. Даже в медицинском, наверное, было что-то этакое. Но мне повезло. Никаких трупов и анатомичек. Я поступила в безобиднейшую сельскохозяйственную академию. И всё было бы отлично, если бы не практики с выездами в глухие деревни.
Добавить в моё избранное
8 мин, 2 сек 1676
Все, наверное, знают, в каком запущенном виде оказывались советские колхозы и совхозы. Люди уезжали из деревень в города, иногда даже не продавая дома за бесценок, а оставляя их на разграбление нечистым духам… Конечно, про духов это я загнула. Хотя, чем чёрт не шутит, я ведь попала тогда в жуткую историю.
Моя практика проходила в такой унылой деревне. Первое, что я заметила — все деревья были вырублены. Все. А ведь там когда-то было даже садоводческое товарищество, но вместо него остались одни пеньки. Во всей деревне сохранилось одно-единственное дерево во дворе полубезумной тётки, которой эта чахлая берёза была дорога как память. Случился там у неё первый поцелуй или ещё что — никто не знает. Но берёзу срубить она не дала.
Я же, чтобы не ездить из города в деревню, остановилась у местной бабульки, одной из тех, что не желали покидать юдоль скорби даже под страхом смерти.
Баба Маша была не страшная, но замкнутая немного и нелюдимая. Но там все такие были — с приветом. Времена-то лихие, можно понять. Бабуля вежливо попросила меня не включать свет, когда стемнеет, потому что электричество нынче дорогое. Так что пришлось уважить старушку — писать отчёты при свече и свете луны и воображать себя Александром Сергеевичем, сочиняющим для Арины Родионовны.
Практика моя проходила в местной бухгалтерии. Познакомившись с деревенскими бухгалтершами, я решила, что лучше закопаться в пыльные бумаги и не обращать внимания на чокнутых тётушек.
Я переписывала данные в тетрадь и слушала унылые разговоры о том, как всё дорожает, страну развалили, а вот у Марины Андреевны последние туфли износились. Под конец практики я готова была выть от этих разговоров, и мне было неуютно «фасонить» среди этой бедноты в кожаной куртке. Скуку деревенской бухгалтерии взорвал деревенский же участковый, который сообщил, что убили Марину Андреевну. Вот и не нужны ей уже туфли, отмучилась.
Надо сказать, что это та самая тётка, в окна которой стучала ветвями белая берёза. Единственное дерево во всей деревне. Это-то и дало повод позлословить моим коллегам по профессии. Мол, предупреждали же дуру! Ан нет, память о милом Ванечке была дороже. Где теперь тот Ванечка? И где теперь Марина Андреевна? А берёзу всенепременно срубить!
Эти разговоры меня напрягали. Когда я спрашивала, что такого в этой чёртовой берёзе, все замолкали и косились на меня недобро. «Вот именно — чёртовой!» — подняла палец главбух. И замолчала, уткнувшись в какой-то документ.
Нет, в чертей я не верила. Хотя это Богом забытое место в самый раз для их пристанища. Тот же вопрос о берёзе я задала бабульке, у которой квартировала. Разговор происходил в темноте, только луна освещала комнату. Старуха сидела ко мне спиной, а потом вдруг резко повернулась, да так, что я невольно отшатнулась.
— Не спрашивай, девонька, — прохрипела бабка.
— Если жить хочешь — не спрашивай. И не зажигай свет!
Она зажмурилась и стала шептать «Отче наш» отчего лицо её сделалось совсем жутким.
Мне тогда показалось, что она готова всё рассказать. И ей очень хочется рассказать, но она закрыла себе рот молитвой, словно запечатала.
Я не стала больше ни о чём спрашивать и пообещала себе уехать из этого колхоза как можно быстрее.
Днём, проходя мимо дома Марины Андреевны, я услышала звук срубаемого дерева. Мужики рубили берёзу и матерились так, что уши заворачивались в трубочку. Матерились они громко, с выражением. И уж точно не потому, что устали рубить одно хилое деревце. Я понимала, что так люди делают от страха. «А крепкое слово отпугивает нечисть» вспомнились слова моей суеверной тёти.
Там же во дворе был и участковый. Он не помогал мужикам, просто наблюдал. Был он самым молодым из всех и выглядел очень напуганным.
Я осмелилась подойти к нему, спросить:
— А что здесь всё-таки происходит? На этом дереве когда-то кто-то повесился, и теперь мертвец мстит?
Участковый, а звали его Алексей, сначала пристально рассматривал меня, потом нервно как-то засмеялся:
— Меньше смотрите фильмы ужасов.
Мы снова засмеялись и будто бы сняли с себя нервное напряжение. Алексей был молод и симпатичен, поэтому я подумала, что не грешно будет немного погулять с деревенским парнем, разбавить тоску практики амурным приключением. Стыдливое время Наташи Ростовой прошло, как говорится. Лёша тоже был не прочь подружить со мной.
Наше первое свидание чуть не оказалось для меня последним свиданием за всю мою жизнь.
Баба Маша, узнав, что я иду на свидание с Лёшей, да ещё поздно вечером, разволновалась вдруг.
— Ну что вы, Марья Петровна, — сказала я, — не волнуйтесь за мою невинность. Времена сейчас другие.
Она зло зашипела:
— Да нужна мне твоя невинность, дурёха! Есть вещи страшнее, чем потерять невинность тела. Потерять невинность души — вот… Не понимаете вы, молодые, суёте свой нос куда не след!
Моя практика проходила в такой унылой деревне. Первое, что я заметила — все деревья были вырублены. Все. А ведь там когда-то было даже садоводческое товарищество, но вместо него остались одни пеньки. Во всей деревне сохранилось одно-единственное дерево во дворе полубезумной тётки, которой эта чахлая берёза была дорога как память. Случился там у неё первый поцелуй или ещё что — никто не знает. Но берёзу срубить она не дала.
Я же, чтобы не ездить из города в деревню, остановилась у местной бабульки, одной из тех, что не желали покидать юдоль скорби даже под страхом смерти.
Баба Маша была не страшная, но замкнутая немного и нелюдимая. Но там все такие были — с приветом. Времена-то лихие, можно понять. Бабуля вежливо попросила меня не включать свет, когда стемнеет, потому что электричество нынче дорогое. Так что пришлось уважить старушку — писать отчёты при свече и свете луны и воображать себя Александром Сергеевичем, сочиняющим для Арины Родионовны.
Практика моя проходила в местной бухгалтерии. Познакомившись с деревенскими бухгалтершами, я решила, что лучше закопаться в пыльные бумаги и не обращать внимания на чокнутых тётушек.
Я переписывала данные в тетрадь и слушала унылые разговоры о том, как всё дорожает, страну развалили, а вот у Марины Андреевны последние туфли износились. Под конец практики я готова была выть от этих разговоров, и мне было неуютно «фасонить» среди этой бедноты в кожаной куртке. Скуку деревенской бухгалтерии взорвал деревенский же участковый, который сообщил, что убили Марину Андреевну. Вот и не нужны ей уже туфли, отмучилась.
Надо сказать, что это та самая тётка, в окна которой стучала ветвями белая берёза. Единственное дерево во всей деревне. Это-то и дало повод позлословить моим коллегам по профессии. Мол, предупреждали же дуру! Ан нет, память о милом Ванечке была дороже. Где теперь тот Ванечка? И где теперь Марина Андреевна? А берёзу всенепременно срубить!
Эти разговоры меня напрягали. Когда я спрашивала, что такого в этой чёртовой берёзе, все замолкали и косились на меня недобро. «Вот именно — чёртовой!» — подняла палец главбух. И замолчала, уткнувшись в какой-то документ.
Нет, в чертей я не верила. Хотя это Богом забытое место в самый раз для их пристанища. Тот же вопрос о берёзе я задала бабульке, у которой квартировала. Разговор происходил в темноте, только луна освещала комнату. Старуха сидела ко мне спиной, а потом вдруг резко повернулась, да так, что я невольно отшатнулась.
— Не спрашивай, девонька, — прохрипела бабка.
— Если жить хочешь — не спрашивай. И не зажигай свет!
Она зажмурилась и стала шептать «Отче наш» отчего лицо её сделалось совсем жутким.
Мне тогда показалось, что она готова всё рассказать. И ей очень хочется рассказать, но она закрыла себе рот молитвой, словно запечатала.
Я не стала больше ни о чём спрашивать и пообещала себе уехать из этого колхоза как можно быстрее.
Днём, проходя мимо дома Марины Андреевны, я услышала звук срубаемого дерева. Мужики рубили берёзу и матерились так, что уши заворачивались в трубочку. Матерились они громко, с выражением. И уж точно не потому, что устали рубить одно хилое деревце. Я понимала, что так люди делают от страха. «А крепкое слово отпугивает нечисть» вспомнились слова моей суеверной тёти.
Там же во дворе был и участковый. Он не помогал мужикам, просто наблюдал. Был он самым молодым из всех и выглядел очень напуганным.
Я осмелилась подойти к нему, спросить:
— А что здесь всё-таки происходит? На этом дереве когда-то кто-то повесился, и теперь мертвец мстит?
Участковый, а звали его Алексей, сначала пристально рассматривал меня, потом нервно как-то засмеялся:
— Меньше смотрите фильмы ужасов.
Мы снова засмеялись и будто бы сняли с себя нервное напряжение. Алексей был молод и симпатичен, поэтому я подумала, что не грешно будет немного погулять с деревенским парнем, разбавить тоску практики амурным приключением. Стыдливое время Наташи Ростовой прошло, как говорится. Лёша тоже был не прочь подружить со мной.
Наше первое свидание чуть не оказалось для меня последним свиданием за всю мою жизнь.
Баба Маша, узнав, что я иду на свидание с Лёшей, да ещё поздно вечером, разволновалась вдруг.
— Ну что вы, Марья Петровна, — сказала я, — не волнуйтесь за мою невинность. Времена сейчас другие.
Она зло зашипела:
— Да нужна мне твоя невинность, дурёха! Есть вещи страшнее, чем потерять невинность тела. Потерять невинность души — вот… Не понимаете вы, молодые, суёте свой нос куда не след!
Страница 1 из 3
