Когда говорят о Персии, то в первую очередь приходит на ум царь Ксеркс, с которым сражались спартанцы в Фермопильском ущелье во времена Греко-персидских войн. Между тем хотим обратить твое внимание на то, что персы того времени представляли собой довольно развитую цивилизацию, наследие которой до сих пор заявляет о себе.
Добавить в моё избранное
9 мин, 33 сек 7382
Наверное, в этом месте случился обвал и глинистая порода сузила проход. Наконец я боком протискиваюсь между бетонными плитками-паланами, которыми крепятся стены галереи. Дурды подбадривает меня:
— Еще немного, сейчас до развилки дойдем, там передохнем.
За спиной слышу покряхтывание Реджеба. И ему нелегко. Кяризником он стал совсем недавно. До этого, правда, тоже имел дело с водой — работал в колхозе поливальщиком.
На развилке просторнее. Можно распрямиться, перевести дыхание. Я зачерпываю воду, ополаскиваю лицо. Дурды пристраивает свой светильник в нише, выдолбленной в глинистой стене, и достает из-под шапочки, прикрывающей бритую голову, сигареты. Прикуривает от светильника. Слышно, как плещется вода.
— Дурды, — спрашиваю я, — наверное, всякое случалось под землей?
— Было, было, много было, — кивает головой мастер.
— Потом расскажу. Наверху…
— Светильники здесь оставим или с собой заберем? — спрашивает Реджеб.
— Якши, якши, — отвечает Дурды. Ясно — оставим в кяризах, завтра сюда опять спускаться.
Подходим к колодцу. «Давай» — хлопает меня по плечу Дурды и кивает на веревочную петлю, свисающую над водой. Я кладу на нее клубок тряпок и усаживаюсь поудобнее на«ишака» как кяризники шутливо называют это нехитрое приспособление. Трос натягивается, и мои ноги отрываются от воды. Медленно плыву вверх. Стараюсь держаться свободнее и прямее — шахта колодца узкая, и из стен, укрепленных ветками арчи, кое-где торчат гвозди. Все ближе солнечный глазок кяриза, который снизу казался размером в пятак. Наконец я наверху. Упираюсь руками в горловину колодца, стараясь освободиться от петли, но меня тут же подхватывает подмышки, буквально выдергивает из дикана бригадир Я зим Шихмухамедов. Через несколько минут рядом со мной валится на выгоревшую траву Реджеб, а вскоре над колодцем появляется голова Дурды. В зубах крепко зажат мундштук с дымящейся сигаретой…
Кяризники стали складывать инструмент. Над долиной — томительный полуденный зной. Еще только конец апреля, но уже сникли, пожухли травы, осыпались, почернели маки. Высокая гора Тагарев занавешена пыльной дымкой. Над морщинистым бурым предгорьем лениво парят орлы.
— Теперь можно и вспомнить, — растягивает слова Дурды и опускается на траву.
— В пятидесятом, да, точно через два года после ашхабадского землетрясения, расчищали мы завал в кяризе. Дело привычное — киркой тюкай и тюкай. Вдруг вода как хлынет! Меня сбило с ног, потащило. До потолка залило галерею. Потом ничего не помню… Очнулся — в какой стороне колодец, едва соображаю. Спасло то, что вода тут же схлынула…
— А помнишь, как после сильного дождя селевой поток прорвался в галерею? — хмурит брови Язим. Он молодой бригадир, и ему хочется выглядеть перед мастерами солидным и опытным. Язим то и дело поправляет щегольскую черную шляпу, держится важно.
— Да, было дело, — отозвался Дурды.
— День и ночь рыли тогда новую кяризную линию, чтобы выйти к старой трассе.
— Кстати, — бригадир поднимает палец, — у нас каждый кяриз имеет свое название. Мы были сейчас в Букыри-кяризе. А есть еще Келета-кяриз, Токли-кяриз, Дяли-кяриз, Хан-кяриз. Обычно линии названы в честь мастера, строившего или восстанавливавшего их.
— Наверное, не каждый может стать кяризником? — спрашиваю я бригадира.
— Приходят, уходят. И так бывает. Сам видел, какая работа. Но я не об этом хочу сказать.
— Язим осторожно тронул меня за плечо.
— Вон, видишь паренька в джинсах, который затаскивает ворот на машину? Это мой брат Хабиб. Сын Дурды тоже у нас в бригаде работает. Теперь сам решай, кто и как становится кяризником.
Следует отметить, что гонабадская система действует до сих пор, хоть и была построена 2700 лет назад. В наши дни она обеспечивает водой примерно 40 000 человек, а это очень внушительная цифра.
— Еще немного, сейчас до развилки дойдем, там передохнем.
За спиной слышу покряхтывание Реджеба. И ему нелегко. Кяризником он стал совсем недавно. До этого, правда, тоже имел дело с водой — работал в колхозе поливальщиком.
На развилке просторнее. Можно распрямиться, перевести дыхание. Я зачерпываю воду, ополаскиваю лицо. Дурды пристраивает свой светильник в нише, выдолбленной в глинистой стене, и достает из-под шапочки, прикрывающей бритую голову, сигареты. Прикуривает от светильника. Слышно, как плещется вода.
— Дурды, — спрашиваю я, — наверное, всякое случалось под землей?
— Было, было, много было, — кивает головой мастер.
— Потом расскажу. Наверху…
— Светильники здесь оставим или с собой заберем? — спрашивает Реджеб.
— Якши, якши, — отвечает Дурды. Ясно — оставим в кяризах, завтра сюда опять спускаться.
Подходим к колодцу. «Давай» — хлопает меня по плечу Дурды и кивает на веревочную петлю, свисающую над водой. Я кладу на нее клубок тряпок и усаживаюсь поудобнее на«ишака» как кяризники шутливо называют это нехитрое приспособление. Трос натягивается, и мои ноги отрываются от воды. Медленно плыву вверх. Стараюсь держаться свободнее и прямее — шахта колодца узкая, и из стен, укрепленных ветками арчи, кое-где торчат гвозди. Все ближе солнечный глазок кяриза, который снизу казался размером в пятак. Наконец я наверху. Упираюсь руками в горловину колодца, стараясь освободиться от петли, но меня тут же подхватывает подмышки, буквально выдергивает из дикана бригадир Я зим Шихмухамедов. Через несколько минут рядом со мной валится на выгоревшую траву Реджеб, а вскоре над колодцем появляется голова Дурды. В зубах крепко зажат мундштук с дымящейся сигаретой…
Кяризники стали складывать инструмент. Над долиной — томительный полуденный зной. Еще только конец апреля, но уже сникли, пожухли травы, осыпались, почернели маки. Высокая гора Тагарев занавешена пыльной дымкой. Над морщинистым бурым предгорьем лениво парят орлы.
— Теперь можно и вспомнить, — растягивает слова Дурды и опускается на траву.
— В пятидесятом, да, точно через два года после ашхабадского землетрясения, расчищали мы завал в кяризе. Дело привычное — киркой тюкай и тюкай. Вдруг вода как хлынет! Меня сбило с ног, потащило. До потолка залило галерею. Потом ничего не помню… Очнулся — в какой стороне колодец, едва соображаю. Спасло то, что вода тут же схлынула…
— А помнишь, как после сильного дождя селевой поток прорвался в галерею? — хмурит брови Язим. Он молодой бригадир, и ему хочется выглядеть перед мастерами солидным и опытным. Язим то и дело поправляет щегольскую черную шляпу, держится важно.
— Да, было дело, — отозвался Дурды.
— День и ночь рыли тогда новую кяризную линию, чтобы выйти к старой трассе.
— Кстати, — бригадир поднимает палец, — у нас каждый кяриз имеет свое название. Мы были сейчас в Букыри-кяризе. А есть еще Келета-кяриз, Токли-кяриз, Дяли-кяриз, Хан-кяриз. Обычно линии названы в честь мастера, строившего или восстанавливавшего их.
— Наверное, не каждый может стать кяризником? — спрашиваю я бригадира.
— Приходят, уходят. И так бывает. Сам видел, какая работа. Но я не об этом хочу сказать.
— Язим осторожно тронул меня за плечо.
— Вон, видишь паренька в джинсах, который затаскивает ворот на машину? Это мой брат Хабиб. Сын Дурды тоже у нас в бригаде работает. Теперь сам решай, кто и как становится кяризником.
Следует отметить, что гонабадская система действует до сих пор, хоть и была построена 2700 лет назад. В наши дни она обеспечивает водой примерно 40 000 человек, а это очень внушительная цифра.
Страница 3 из 3
