Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил. Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку… Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил.
Добавить в моё избранное
15 мин, 38 сек 4210
Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку бессмысленными студенистыми бельмами. Вокруг синхронно колыхались коричнево-зеленые водоросли, их бархатные щупальца корчились, переплетались, скользили, как невесомые сны, по плечам, животу, по груди и глазам. Озеро пульсировало вокруг извечной неторопливой жизнью, перекатывая ленивые волны цвета тусклого серебра.
Хозяйка была голодна. Рот и глотка забились заплесневелой горечью, недожеванной чешуей и стухшим желудочным соком. Раздвигая зеленоватую и плотную, как янтарь, воду, она пробиралась мимо грибообразных донных растений, мимо пористых, как губка, коряг, к россыпям непристойно растворенных моллюсков, чьи жирные тела она принялась вырывать из перламутровых створок и запихивать в рот.
Внезапно хозяйка замерла, почувствовав приближение чего-то большого, страшного, абсолютно чуждого… Вверху, между дрожащим зеленоватым солнцем и прозрачной пленкой поверхности, пронеслись черные ревущие тени, загрохотала земля на берегах, а спустя некоторое время в воды озера спустилась сладкая река, алый шелковый занавес с запахом крови.
Хозяйка кружилась в этих темных струях, не помня себя от восторга, закручивая водовороты и разбрызгивая сверкающие рубины до самого неба. Она была блаженно пьяна, и ее резкие, стремительные движения вздымали водяные бугры по всему озеру. Ведомая страшной жаждой, она подплыла совсем близко к берегу. Здесь, в вязкой патоке из грязи и крови, ее ждал пир. Десятки человеческих тел — мертвых и еле живых — наполняли озерную воду теплом ароматного мяса, хмельными соками и сладкими судорогами смертельного ужаса.
Никита злился. Он был чертовски зол и расстроен. Шестизначной суммы, полученной за последний заказ, с лихвой хватило бы и ему, и двум помощникам-дагестанцам, и за аренду на три месяца вперед. Но закон подлости действует всегда и везде, действует исподтишка и наносит точечные меткие удары… Собственник бывших печатных цехов, в одном из которых располагалась мастерская, вздумал продать их придурочным нуворишам. У этих эксцентричных до полного идиотизма хипстеров была в моде такая фишка — лофты, квартиры-студии в бывших производственных помещениях.
И вот теперь Никита ломал голову, куда ему в двухнедельный срок перевести все свое хозяйство: печь, два воздушных компрессора, наковальню, точильный станок, пневматический молоток, сварочный аппарат… А беда, как известно, не ходит одна. Вчера пришло известие о смерти бабки. Старушка жила в деревне одна, была крепенькая, как редиска, и помирать никак не собиралась, о чем и сообщала бодрым фальцетом всякий раз, когда внук звонил справиться о ее здоровье. И вот, пожалуйста — всего-то семьдесят восемь лет, а хватил удар и в одночасье вышиб дух из миниатюрного сухонького тела.
Никита ехал в деревню, кипя от злости. Хоть и не признавался сам себе, но злился еще и на бабку — ну как не вовремя она… К его удивлению, в доме было прибрано, перед иконами горела свечка, а в холодильнике стояла полная кастрюля свежего борща. Парня будто что-то кольнуло в сердце — показалось, бабуля просто вышла ненадолго покормить курочек, а не лежала в районном морге заиндевевшим бревном… Из курятника и впрямь послышалось суматошное квохтанье, хлопанье крыльев и женский голос:
— Цып-цып-цыпа! Цыпа-цыпа-цыпа!
Никита выбежал из горницы и на крыльце чуть не столкнулся с незнакомой женщиной в синей болоньевой куртке почти до колен, резиновых сапогах и вязаной малиновой шапочке со смешным помпоном на макушке.
— Здрассте! — первой подала она голос.
— Вы кто такой будете?
— Я? — Он слегка растерялся от строгости, с которой был задан вопрос, — Я… Трегубов. Никита. А вы, простите?
Женщина не спешила отвечать и продолжала оценивающе смотреть на него.
— А документы? — снова строго спросила она.
— Что?
— Документы есть у вас, спрашиваю?
Никиту начала веселить эта ситуация, и он с улыбкой и нарочитой услужливостью вытащил из барсетки паспорт.
— Вот вам мои документы. А вы, наверное, участковый?
Женщина проигнорировала шутку и заглянула в паспорт, шевеля губами и сведя к переносице тонкие светлые брови.
— Никита Ильич… Бабы Кати внук, значит? — Удостоверившись в правдивости полученной информации, женщина вернула паспорт.
— А Илья Васильич где? Не приехал еще?
— Он не приедет. Не успеет просто. Он живет далеко.
Никита уже снова стал закипать. Не объяснять же, ей-богу, первой встречной все их семейные перипетии. Он звонил отцу, но даже и не рассчитывал, что тот сорвется с Сахалина, где вот уже пятнадцать лет жил с новой женой и новыми детьми.
Хозяйка была голодна. Рот и глотка забились заплесневелой горечью, недожеванной чешуей и стухшим желудочным соком. Раздвигая зеленоватую и плотную, как янтарь, воду, она пробиралась мимо грибообразных донных растений, мимо пористых, как губка, коряг, к россыпям непристойно растворенных моллюсков, чьи жирные тела она принялась вырывать из перламутровых створок и запихивать в рот.
Внезапно хозяйка замерла, почувствовав приближение чего-то большого, страшного, абсолютно чуждого… Вверху, между дрожащим зеленоватым солнцем и прозрачной пленкой поверхности, пронеслись черные ревущие тени, загрохотала земля на берегах, а спустя некоторое время в воды озера спустилась сладкая река, алый шелковый занавес с запахом крови.
Хозяйка кружилась в этих темных струях, не помня себя от восторга, закручивая водовороты и разбрызгивая сверкающие рубины до самого неба. Она была блаженно пьяна, и ее резкие, стремительные движения вздымали водяные бугры по всему озеру. Ведомая страшной жаждой, она подплыла совсем близко к берегу. Здесь, в вязкой патоке из грязи и крови, ее ждал пир. Десятки человеческих тел — мертвых и еле живых — наполняли озерную воду теплом ароматного мяса, хмельными соками и сладкими судорогами смертельного ужаса.
Никита злился. Он был чертовски зол и расстроен. Шестизначной суммы, полученной за последний заказ, с лихвой хватило бы и ему, и двум помощникам-дагестанцам, и за аренду на три месяца вперед. Но закон подлости действует всегда и везде, действует исподтишка и наносит точечные меткие удары… Собственник бывших печатных цехов, в одном из которых располагалась мастерская, вздумал продать их придурочным нуворишам. У этих эксцентричных до полного идиотизма хипстеров была в моде такая фишка — лофты, квартиры-студии в бывших производственных помещениях.
И вот теперь Никита ломал голову, куда ему в двухнедельный срок перевести все свое хозяйство: печь, два воздушных компрессора, наковальню, точильный станок, пневматический молоток, сварочный аппарат… А беда, как известно, не ходит одна. Вчера пришло известие о смерти бабки. Старушка жила в деревне одна, была крепенькая, как редиска, и помирать никак не собиралась, о чем и сообщала бодрым фальцетом всякий раз, когда внук звонил справиться о ее здоровье. И вот, пожалуйста — всего-то семьдесят восемь лет, а хватил удар и в одночасье вышиб дух из миниатюрного сухонького тела.
Никита ехал в деревню, кипя от злости. Хоть и не признавался сам себе, но злился еще и на бабку — ну как не вовремя она… К его удивлению, в доме было прибрано, перед иконами горела свечка, а в холодильнике стояла полная кастрюля свежего борща. Парня будто что-то кольнуло в сердце — показалось, бабуля просто вышла ненадолго покормить курочек, а не лежала в районном морге заиндевевшим бревном… Из курятника и впрямь послышалось суматошное квохтанье, хлопанье крыльев и женский голос:
— Цып-цып-цыпа! Цыпа-цыпа-цыпа!
Никита выбежал из горницы и на крыльце чуть не столкнулся с незнакомой женщиной в синей болоньевой куртке почти до колен, резиновых сапогах и вязаной малиновой шапочке со смешным помпоном на макушке.
— Здрассте! — первой подала она голос.
— Вы кто такой будете?
— Я? — Он слегка растерялся от строгости, с которой был задан вопрос, — Я… Трегубов. Никита. А вы, простите?
Женщина не спешила отвечать и продолжала оценивающе смотреть на него.
— А документы? — снова строго спросила она.
— Что?
— Документы есть у вас, спрашиваю?
Никиту начала веселить эта ситуация, и он с улыбкой и нарочитой услужливостью вытащил из барсетки паспорт.
— Вот вам мои документы. А вы, наверное, участковый?
Женщина проигнорировала шутку и заглянула в паспорт, шевеля губами и сведя к переносице тонкие светлые брови.
— Никита Ильич… Бабы Кати внук, значит? — Удостоверившись в правдивости полученной информации, женщина вернула паспорт.
— А Илья Васильич где? Не приехал еще?
— Он не приедет. Не успеет просто. Он живет далеко.
Никита уже снова стал закипать. Не объяснять же, ей-богу, первой встречной все их семейные перипетии. Он звонил отцу, но даже и не рассчитывал, что тот сорвется с Сахалина, где вот уже пятнадцать лет жил с новой женой и новыми детьми.
Страница 1 из 5
