Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил. Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку… Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил.
Добавить в моё избранное
15 мин, 38 сек 4211
Женщина еще какое-то время стояла молча с поджатыми губами (сын не приедет мать хоронить — такое по деревенским меркам было непонятно и непростительно), но, видимо, уже решила сменить гнев на милость.
— Что же мы на пороге стоим? — сказала она с улыбкой, отчего ее глаза превратились в два небесных осколочка ярчайшего голубого оттенка.
— Проходите в дом! А я — Нюра, соседка. Мы с маманей за бабой Катей приглядывали помаленьку. Хотя она — молодец, до самого конца со всем справлялась… Да вы не стойте, садитесь. Покушайте вот, я щей утром наварила. Яички тут вот свеженькие… Лучок, огурчики… Продолжая щебетать без умолку, Нюра скинула в сенях бесформенную куртку, сапоги, стянула с головы смешную шапочку, осталась в тонкой футболке и старых джинсах. У Никиты перехватило дыхание. Это было какое-то колдовство — вместе с уродливой одеждой она словно скидывала годы. Перед ним стояла совсем молоденькая девушка — стройная, ладная, с толстой русой косой, бронзовым ровным загаром и невероятно милым лицом — открытым, улыбчивым, румяным. Кто-то назвал бы ее простушкой, но именно эта вот безыскусность и неподдельная прелесть проникли в душу и разлились там неожиданной теплотой.
«Конечно, он меня не узнал, — думала Нюра, ожидая в сенях на следующее после похорон утро.»
— Я и сама насилу его узнала. Вон какой вымахал! Богатырь прям«.»
Девушка улыбнулась, чувствуя, как к щекам приливает румянец. В памяти возникла блеклая, словно заляпанная серой краской, картинка: пухлый городской мальчик с извечной книгой под мышкой, с кислой миной и жалобными вздохами отбывающий летнюю ссылку у бабки в деревне, и соседская девчушка, совсем кроха, которую никто не замечает за щербатым забором и зарослями девясила… — Ну, что? Пойдем? — бодро окликнул ее Никита, обуваясь и первым выходя во двор.
Нюра, как и обещала, привела его к озеру, к старой заброшенной кузнице. Никита словно весь загорелся, стоило упомянуть ее в разговоре во время скорых и малолюдных поминок.
— И давно это добро пустует? — спросил Никита, проникнув внутрь через покосившуюся дверь.
— Давно.
— Девушка протиснулась вслед за ним.
— Мама говорила, что своего кузнеца у нас в совхозе с самой войны не было. А прежний тоже поработать не успел — на фронт ушел чуть ли не на следующий день, как его на это место оформили.
— А до войны? Кузня-то вижу, старинная.
— Парень со знанием дела гремел какими-то железками, осматривал печь и подпрыгивал на досках пола, проверяя их на прочность.
— Старинная, верно. Не скажу точно, но еще до революции здесь стояла… — Значит, был кузнец-то? Работал?
— Был. Да весь вышел, — лаконично поведала Нюра.
— Чего так сурово? — подмигнул ей Никита.
— Страшное что приключилось?
— Приключилось. Да не с ним.
— Ну расскажи. Я люблю бабкины сказки, дедкины подсказки.
Они вышли из кузницы. Глядя на водную гладь и длинные мостки, разделявшие камышовые заросли надвое, девушка начала свою историю с вопроса:
— Ты знаешь, как наше озеро называется?
— Знаю. Серебрянка.
Нюра прыснула и с шутливым укором посмотрела на парня.
— Не Серебрянка, а Серебрянушка.
— Да? А какая разница?
— Ты думаешь, почему? — продолжала девушка, игнорируя вопрос.
— Да ну как — почему? Из-за воды. Вон, солнце воду серебрит… Или это луна серебрит, а солнце золотит… В общем, для красоты так назвали. Какой-нибудь запойный скоморох из местных, — предположил Никита.
Нюра снова хихикнула.
— Нет. Не из-за воды. Серебрянушка — это значит «Серебряная Аннушка».
— И что? Что за Аннушка? — Никита продолжал спрашивать не столько из интереса к деревенскому фольклору, сколько из-за возможности вот так, запросто, в теплый осенний денек смотреть на симпатичную девушку и болтать с ней ни о чем. Ему было хорошо, и тоска от ухода любимой бабули вроде отступала.
— А то за Аннушка! — серьезно отозвалась Нюра.
— Давным-давно случилась здесь страшная история. Полюбила господская дочка кузнеца… — Жуть какая! — пошутил парень и получил легкий шлепок по плечу.
— А барин очень богатый был, ученый да при титуле, и в единственной дочке души не чаял. Говорят, за князя ее мечтал отдать, не меньше. Барыня страдала чахоткой да мигренями, так что толку от нее было мало, она и из светелки своей почти не выходила… Так вот, грозил этой знатной семье не просто позор, а мезальянс… Никита кашлянул, но сдержался.
— А барышня словно ополоумела — по ночам прыгала в окошко и бежала в кузницу… — А что же кузнец?
— А кузнец — подлец оказался! Не глянулась ему барышня иль еще чего… А только морочил он ей голову: «Мол, я тебя так люблю, так люблю! Хочу в знак своей любви смастерить тебе такое ожерелье, чтоб любая княгиня позавидовала.
— Что же мы на пороге стоим? — сказала она с улыбкой, отчего ее глаза превратились в два небесных осколочка ярчайшего голубого оттенка.
— Проходите в дом! А я — Нюра, соседка. Мы с маманей за бабой Катей приглядывали помаленьку. Хотя она — молодец, до самого конца со всем справлялась… Да вы не стойте, садитесь. Покушайте вот, я щей утром наварила. Яички тут вот свеженькие… Лучок, огурчики… Продолжая щебетать без умолку, Нюра скинула в сенях бесформенную куртку, сапоги, стянула с головы смешную шапочку, осталась в тонкой футболке и старых джинсах. У Никиты перехватило дыхание. Это было какое-то колдовство — вместе с уродливой одеждой она словно скидывала годы. Перед ним стояла совсем молоденькая девушка — стройная, ладная, с толстой русой косой, бронзовым ровным загаром и невероятно милым лицом — открытым, улыбчивым, румяным. Кто-то назвал бы ее простушкой, но именно эта вот безыскусность и неподдельная прелесть проникли в душу и разлились там неожиданной теплотой.
«Конечно, он меня не узнал, — думала Нюра, ожидая в сенях на следующее после похорон утро.»
— Я и сама насилу его узнала. Вон какой вымахал! Богатырь прям«.»
Девушка улыбнулась, чувствуя, как к щекам приливает румянец. В памяти возникла блеклая, словно заляпанная серой краской, картинка: пухлый городской мальчик с извечной книгой под мышкой, с кислой миной и жалобными вздохами отбывающий летнюю ссылку у бабки в деревне, и соседская девчушка, совсем кроха, которую никто не замечает за щербатым забором и зарослями девясила… — Ну, что? Пойдем? — бодро окликнул ее Никита, обуваясь и первым выходя во двор.
Нюра, как и обещала, привела его к озеру, к старой заброшенной кузнице. Никита словно весь загорелся, стоило упомянуть ее в разговоре во время скорых и малолюдных поминок.
— И давно это добро пустует? — спросил Никита, проникнув внутрь через покосившуюся дверь.
— Давно.
— Девушка протиснулась вслед за ним.
— Мама говорила, что своего кузнеца у нас в совхозе с самой войны не было. А прежний тоже поработать не успел — на фронт ушел чуть ли не на следующий день, как его на это место оформили.
— А до войны? Кузня-то вижу, старинная.
— Парень со знанием дела гремел какими-то железками, осматривал печь и подпрыгивал на досках пола, проверяя их на прочность.
— Старинная, верно. Не скажу точно, но еще до революции здесь стояла… — Значит, был кузнец-то? Работал?
— Был. Да весь вышел, — лаконично поведала Нюра.
— Чего так сурово? — подмигнул ей Никита.
— Страшное что приключилось?
— Приключилось. Да не с ним.
— Ну расскажи. Я люблю бабкины сказки, дедкины подсказки.
Они вышли из кузницы. Глядя на водную гладь и длинные мостки, разделявшие камышовые заросли надвое, девушка начала свою историю с вопроса:
— Ты знаешь, как наше озеро называется?
— Знаю. Серебрянка.
Нюра прыснула и с шутливым укором посмотрела на парня.
— Не Серебрянка, а Серебрянушка.
— Да? А какая разница?
— Ты думаешь, почему? — продолжала девушка, игнорируя вопрос.
— Да ну как — почему? Из-за воды. Вон, солнце воду серебрит… Или это луна серебрит, а солнце золотит… В общем, для красоты так назвали. Какой-нибудь запойный скоморох из местных, — предположил Никита.
Нюра снова хихикнула.
— Нет. Не из-за воды. Серебрянушка — это значит «Серебряная Аннушка».
— И что? Что за Аннушка? — Никита продолжал спрашивать не столько из интереса к деревенскому фольклору, сколько из-за возможности вот так, запросто, в теплый осенний денек смотреть на симпатичную девушку и болтать с ней ни о чем. Ему было хорошо, и тоска от ухода любимой бабули вроде отступала.
— А то за Аннушка! — серьезно отозвалась Нюра.
— Давным-давно случилась здесь страшная история. Полюбила господская дочка кузнеца… — Жуть какая! — пошутил парень и получил легкий шлепок по плечу.
— А барин очень богатый был, ученый да при титуле, и в единственной дочке души не чаял. Говорят, за князя ее мечтал отдать, не меньше. Барыня страдала чахоткой да мигренями, так что толку от нее было мало, она и из светелки своей почти не выходила… Так вот, грозил этой знатной семье не просто позор, а мезальянс… Никита кашлянул, но сдержался.
— А барышня словно ополоумела — по ночам прыгала в окошко и бежала в кузницу… — А что же кузнец?
— А кузнец — подлец оказался! Не глянулась ему барышня иль еще чего… А только морочил он ей голову: «Мол, я тебя так люблю, так люблю! Хочу в знак своей любви смастерить тебе такое ожерелье, чтоб любая княгиня позавидовала.
Страница 2 из 5
