Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил. Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку… Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил.
Добавить в моё избранное
15 мин, 38 сек 4212
Да вот беда — беден я, нет у меня ни золота, ни серебра, чтобы на шейку своей Аннушки хотя бы монисто сделать. Так что не быть нам вместе, стыдно мне, что подарка не могу поднести». Так барышня, себя не помня, давай ему из дому таскать тайком серебро — то рублей несколько, то рамку с зеркальцем, а потом и вовсе ложки-вилки из фамильных столовых наборов.
— Не многовато ли для ожерелья? — спросил Никита, как бы невзначай накрыв Нюрину руку своей и проскользив взглядом по выбившимся из-под малиновой шапочки легким прядкам.
— Вот то-то и оно! Барышня, видать, умом не в папашу пошла. Кузнец ей в уши дует — маловато, дескать, серебра для приличного ожерелья, задумка, мол, у меня такая, чтоб всю тебя в серебро закутать, как Богородицу у нас в церкви. А барышня рада стараться — тащит все свое приданое безродному брехуну.
— Почему сразу — брехуну? Он, может быть, художник? Может, и правда ожерелье ковал?
— Ковал, конечно. Как не ковать? И даже барышне показывал, сколько уже сделано и сколько еще серебра ему надо… А сам медяшки сусальным серебром покрывал, а то, что барышня ему натаскала, в слитки переплавлял, ездил в город и кутил там со срамными девками!
Нюра строго посмотрела на Никиту и выдернула руку из его ласковых ладоней.
— Ну а озеро здесь при чем? — спросил парень.
— То ли папаша что прочухал, то ли люди доложили, а почуял кузнец, что жареным запахло — надо следы заметать. И вот, когда барышня пришла наконец-то получить свой подарок, он позвал ее на лодке покататься. Дескать, ночь такая лунная, озеро словно в серебро одето, как моя Аннушка.
— Да он романтик был!
— Он обманщик был! И душегуб!
Никита не стал спорить.
— Сказал ей, что ожерелье в лодке лежит. Барышня видит — и правда, у мостков лодка привязана, а в ней из-под ветоши серебрится что-то. Выплыли они на середину озера, и кузнец говорит: «Наклони шейку, Аннушка, прими мой подарок!» Она склонилась, а он застегнул на ней ожерелье хитрым каким-то замочком. Барышня, себя не помня от счастья, выпрямилась, серебро фальшивое ей на плечи, на грудь легло… А кузнец, вместо того чтобы обнять свою Аннушку, со всей силы толкнул ее за борт. Она даже вскрикнуть не успела — упала в воду. А он ветошь откинул, а под ней — гора из медных цепей с бляшками, сусальным серебром покрытыми… Все это за борт быстро-быстро перевалил, и потянуло это ожерелье Аннушку на самое дно и не отпустило уже никогда.
Девушка замолчала. Над дальним краем озера пролетела стая диких уток, где-то совсем рядом затрещала камышовка, вода подернулась крупной рябью под порывом холодного ветра с востока.
— А что кузнец?
— Кузнец в ту же ночь все слитки из тайника собрал, телегу запряг и уехал в неизвестном направлении. Искали его вроде, да так и не нашли. Может, сгинул где-нибудь. А может, нет.
— И Аннушку не нашли?
— Нет. Но в народе говорят, что стала с той поры Аннушка хозяйкой озера.
— Русалкой что ли?
— Вроде того. Говорят, что хозяйкой, водяной девой может стать не всякая утопленница — только невеста, юная влюбленная девица на выданье.
— Хорошая сказка.
— Никита придвинулся вплотную к девушке и осторожно обнял ее за плечи. Она не сделала попытки высвободиться.
— Сказка не сказка, а с тех пор никого, кто бы с пьяных глаз утонул или зимой в прорубь провалился, не находили. То есть купаться в озере можно сколько хочешь, мы все ведь с малолетства из воды летом не вылезали, но вот утопленников хозяйка никогда не отдает.
— Спасибо, что кузницу показала, девица на выданье.
— Никита прижал девушку к себе посильнее. Она счастливо засмеялась, и так, обнявшись, они неторопливо пошли к деревне, прочь от озера, скрывающего свои тайны под серебристыми волнами.
Топка гудела и шипела, как маленький дракон, заключенный в неволю. Пламя почти не двигалось, а распирало железные стенки мощным, ровным, радостным жаром. То, что нужно! Никита отер пот с лица. Глаза тут же защипало — соленая влага проникла в самые чувствительные места. Умыться бы… Щурясь, он погремел рукомойником. Пусто, конечно. Кто бы озаботился его наполнить, прежде чем устраивать в кузнице огневые испытания?! Он вышел за дверь, в холодную мокрую темень. От кожи шел пар. Даже меленький дристливый дождик не мог охладить разгоряченное тело. Оглянувшись по сторонам и убедившись в своем полном одиночестве, Никита снял пропитанную потом футболку и джинсы вместе с трусами. В три прыжка он оказался на берегу озера и уже здесь, на мостках, уходящих через камыш к открытой воде, скинул кроссовки.
Со всех сторон его обступила ночь. Льнула к обнаженной коже дождевыми каплями, шевелила влажные волосы холодным дыханием, дразнила таинственным затишьем и непонятной тоской. Ночь странно звучала и странно пахла.
— Не многовато ли для ожерелья? — спросил Никита, как бы невзначай накрыв Нюрину руку своей и проскользив взглядом по выбившимся из-под малиновой шапочки легким прядкам.
— Вот то-то и оно! Барышня, видать, умом не в папашу пошла. Кузнец ей в уши дует — маловато, дескать, серебра для приличного ожерелья, задумка, мол, у меня такая, чтоб всю тебя в серебро закутать, как Богородицу у нас в церкви. А барышня рада стараться — тащит все свое приданое безродному брехуну.
— Почему сразу — брехуну? Он, может быть, художник? Может, и правда ожерелье ковал?
— Ковал, конечно. Как не ковать? И даже барышне показывал, сколько уже сделано и сколько еще серебра ему надо… А сам медяшки сусальным серебром покрывал, а то, что барышня ему натаскала, в слитки переплавлял, ездил в город и кутил там со срамными девками!
Нюра строго посмотрела на Никиту и выдернула руку из его ласковых ладоней.
— Ну а озеро здесь при чем? — спросил парень.
— То ли папаша что прочухал, то ли люди доложили, а почуял кузнец, что жареным запахло — надо следы заметать. И вот, когда барышня пришла наконец-то получить свой подарок, он позвал ее на лодке покататься. Дескать, ночь такая лунная, озеро словно в серебро одето, как моя Аннушка.
— Да он романтик был!
— Он обманщик был! И душегуб!
Никита не стал спорить.
— Сказал ей, что ожерелье в лодке лежит. Барышня видит — и правда, у мостков лодка привязана, а в ней из-под ветоши серебрится что-то. Выплыли они на середину озера, и кузнец говорит: «Наклони шейку, Аннушка, прими мой подарок!» Она склонилась, а он застегнул на ней ожерелье хитрым каким-то замочком. Барышня, себя не помня от счастья, выпрямилась, серебро фальшивое ей на плечи, на грудь легло… А кузнец, вместо того чтобы обнять свою Аннушку, со всей силы толкнул ее за борт. Она даже вскрикнуть не успела — упала в воду. А он ветошь откинул, а под ней — гора из медных цепей с бляшками, сусальным серебром покрытыми… Все это за борт быстро-быстро перевалил, и потянуло это ожерелье Аннушку на самое дно и не отпустило уже никогда.
Девушка замолчала. Над дальним краем озера пролетела стая диких уток, где-то совсем рядом затрещала камышовка, вода подернулась крупной рябью под порывом холодного ветра с востока.
— А что кузнец?
— Кузнец в ту же ночь все слитки из тайника собрал, телегу запряг и уехал в неизвестном направлении. Искали его вроде, да так и не нашли. Может, сгинул где-нибудь. А может, нет.
— И Аннушку не нашли?
— Нет. Но в народе говорят, что стала с той поры Аннушка хозяйкой озера.
— Русалкой что ли?
— Вроде того. Говорят, что хозяйкой, водяной девой может стать не всякая утопленница — только невеста, юная влюбленная девица на выданье.
— Хорошая сказка.
— Никита придвинулся вплотную к девушке и осторожно обнял ее за плечи. Она не сделала попытки высвободиться.
— Сказка не сказка, а с тех пор никого, кто бы с пьяных глаз утонул или зимой в прорубь провалился, не находили. То есть купаться в озере можно сколько хочешь, мы все ведь с малолетства из воды летом не вылезали, но вот утопленников хозяйка никогда не отдает.
— Спасибо, что кузницу показала, девица на выданье.
— Никита прижал девушку к себе посильнее. Она счастливо засмеялась, и так, обнявшись, они неторопливо пошли к деревне, прочь от озера, скрывающего свои тайны под серебристыми волнами.
Топка гудела и шипела, как маленький дракон, заключенный в неволю. Пламя почти не двигалось, а распирало железные стенки мощным, ровным, радостным жаром. То, что нужно! Никита отер пот с лица. Глаза тут же защипало — соленая влага проникла в самые чувствительные места. Умыться бы… Щурясь, он погремел рукомойником. Пусто, конечно. Кто бы озаботился его наполнить, прежде чем устраивать в кузнице огневые испытания?! Он вышел за дверь, в холодную мокрую темень. От кожи шел пар. Даже меленький дристливый дождик не мог охладить разгоряченное тело. Оглянувшись по сторонам и убедившись в своем полном одиночестве, Никита снял пропитанную потом футболку и джинсы вместе с трусами. В три прыжка он оказался на берегу озера и уже здесь, на мостках, уходящих через камыш к открытой воде, скинул кроссовки.
Со всех сторон его обступила ночь. Льнула к обнаженной коже дождевыми каплями, шевелила влажные волосы холодным дыханием, дразнила таинственным затишьем и непонятной тоской. Ночь странно звучала и странно пахла.
Страница 3 из 5
