Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил. Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку… Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил.
Добавить в моё избранное
15 мин, 38 сек 4213
Нежный, приглушенный шелест дождя скрыл все другие звуки, как будто в мире не осталось больше голосов, лишь этот интимный диалог перетекающих друг в друга вод.
Вдоль темных прибрежных зарослей тянулся над озером туман. Расползающийся, белый, бестелесный сгусток напоминал гидроперитную пену на гноящейся ране. Именно гноем, гнилью, гангреной, живой солоноватой грязью пахло сейчас от воды. Вздыбленная мурашками поверхность лениво колыхалась, как вязкая болотная жижа, сквозь нее чувствовался чей-то пристальный взгляд. Гигантская утроба озера содрогнулась и исторгла еле слышный глухой, леденящий душу вздох… Внезапно с дьявольским воплем из камышей вспорхнула птица и, несколько раз бестолково хлопнув в воздухе крыльями, упала обратно в заросли. Никита еле удержался, чтобы не вскрикнуть. Вместо этого он крепко выругался и даже усмехнулся сам себе, пока бешено колотящееся сердце возвращалось к обычному ритму. Купаться расхотелось, и парень, свесившись с мостков, просто поплескал себе на лицо и потные подмышки, растер все еще горячую грудь мокрыми ладонями и зашагал обратно, в освещенную оранжевым теплом кузницу.
Воды озера леденеют, стынут у берегов, где северный ветер уже надул тонкую ледяную корочку. Этот нарядный сахарок тает под полуденным солнцем, но по ночам схватывается вновь — кристаллик к кристаллику, крепче и крепче.
Хозяйка смотрит сквозь толщу остывающей воды на небо. Прямо над ней — полная луна, болтается и дергается, как живая, в двойном кольце — в облачках с серебристой каймой и тонком узоре озерного ледка.
Пятнистая лунная кожура словно отражается в бесчисленных зеркалах на дне озера — россыпь белеющих во мраке обглоданных черепов таращится на нее темными дырами глазниц.
Темно, холодно, спокойно. Год за годом, век за веком хозяйка стынет вместе с озером, наполненным затихающей тайной жизнью.
Всю зиму Никита готовил старую кузню к работе — сюда переехали две разноразмерные однорогие наковальни, пневмомолот, сварка, воздушные компрессоры, выгибающий круг, набор клещей и молотков. В апреле доставили латунь, медь, бронзу, поделочную и высокоуглеродистую сталь.
— Ого! Сколько всего! — Нюра почти не уходила из кузницы. Бежала сюда и после работы, и в выходные с самого утра.
Никита жил в бабкином доме и только раза три-четыре в месяц выбирался в город.
— А что это будет? — Девушка пошуршала листками с эскизами причудливых орнаментов.
— Вот, большой заказ получил — перила для лестницы. В стиле «ар-деко». Нравится?
— Очень.
— Нюра ласково потерлась лбом о его плечо.
— А справишься один?
— Да думаю, позову пару мужичков деревенских подсобить. Но пока сам попробую — руки чешутся, сто лет молотком не махал. Совсем размяк в ваших пасторалях!
Никита бережно отодвинул девушку подальше от печи с раскаленными кирпичами внутри, надел очки, брезентовый фартук и рукавицы.
— Э-эх, раззудись, плечо, размахнись, рука! — Он взялся за молот и клещи.
— Нюра, закрой уши!
Гулкий ритмичный звук задрожал прямо посреди полудня и резкими толчками разошелся над водой. Серебристая поверхность вздрогнула и пошла рябью, разгоняя все дальше и дальше от берега металлический лязг, ввинчивая его в зеленые глубины до самого дна.
«Был-был-был! Белым был! Белым был! Лбом, лбом, лбом! Белым лбом, белым лбом, белым-белым лбом! Были, бьем белым лбом! Белым лбом бьем, бьем, бьем!» — неслось над озером.
«Бил, бил, бил! Пил, пил, пил! Буду пить, буду бить! Буду бить, бить, убить! Не любил, не любил! Бил — убил, бил — убил!» — зазвучала вода, утратившая плавную текучесть по воле варварского ритма.
Хозяйка широко раскрыла рот в беззвучном, бессильном крике. Со всех сторон миллиарды водяных капель, наполняющих озеро, вонзались в ее размягченную сыростью кожу, превратившись в отравленные иглы под действием этой издевательской дьявольской музыки.
Грохот наковальни разорвал сонные чары, наполняющие сердце хозяйки холодом и равнодушием. Застарелая, дремлющая, словно под слоем донного ила, ненависть прокатилась вдоль позвоночника.
Озеро замерло в предураганном затишье, чутко прислушиваясь к своей хозяйке. Раздувая ноздри, она двинулась к берегу — туда, где за коричневыми плющевыми рыльцами рогоза чернела старая кузница.
В воду с оглушительным плеском упало тело. Подвижное зеленое солнце как будто лопнуло от прямого попадания этого живого снаряда и разлетелось по всему озеру кипящими, переливающими протуберанцами. Эти осколки жгли хозяйке глаза, но она не отводила их — следила за движением крупного мужского тела, от которого шел сводящий с ума запах огня, пота и железа. Железо… Расплавленное огнем, остуженное водой, расплющенное, битое, послушное… Тяжелое.
Она смотрела снизу на могучую спину, раскинутые в блаженстве, расслабленные руки и ноги, на колышущиеся пшеничные пряди волос.
Вдоль темных прибрежных зарослей тянулся над озером туман. Расползающийся, белый, бестелесный сгусток напоминал гидроперитную пену на гноящейся ране. Именно гноем, гнилью, гангреной, живой солоноватой грязью пахло сейчас от воды. Вздыбленная мурашками поверхность лениво колыхалась, как вязкая болотная жижа, сквозь нее чувствовался чей-то пристальный взгляд. Гигантская утроба озера содрогнулась и исторгла еле слышный глухой, леденящий душу вздох… Внезапно с дьявольским воплем из камышей вспорхнула птица и, несколько раз бестолково хлопнув в воздухе крыльями, упала обратно в заросли. Никита еле удержался, чтобы не вскрикнуть. Вместо этого он крепко выругался и даже усмехнулся сам себе, пока бешено колотящееся сердце возвращалось к обычному ритму. Купаться расхотелось, и парень, свесившись с мостков, просто поплескал себе на лицо и потные подмышки, растер все еще горячую грудь мокрыми ладонями и зашагал обратно, в освещенную оранжевым теплом кузницу.
Воды озера леденеют, стынут у берегов, где северный ветер уже надул тонкую ледяную корочку. Этот нарядный сахарок тает под полуденным солнцем, но по ночам схватывается вновь — кристаллик к кристаллику, крепче и крепче.
Хозяйка смотрит сквозь толщу остывающей воды на небо. Прямо над ней — полная луна, болтается и дергается, как живая, в двойном кольце — в облачках с серебристой каймой и тонком узоре озерного ледка.
Пятнистая лунная кожура словно отражается в бесчисленных зеркалах на дне озера — россыпь белеющих во мраке обглоданных черепов таращится на нее темными дырами глазниц.
Темно, холодно, спокойно. Год за годом, век за веком хозяйка стынет вместе с озером, наполненным затихающей тайной жизнью.
Всю зиму Никита готовил старую кузню к работе — сюда переехали две разноразмерные однорогие наковальни, пневмомолот, сварка, воздушные компрессоры, выгибающий круг, набор клещей и молотков. В апреле доставили латунь, медь, бронзу, поделочную и высокоуглеродистую сталь.
— Ого! Сколько всего! — Нюра почти не уходила из кузницы. Бежала сюда и после работы, и в выходные с самого утра.
Никита жил в бабкином доме и только раза три-четыре в месяц выбирался в город.
— А что это будет? — Девушка пошуршала листками с эскизами причудливых орнаментов.
— Вот, большой заказ получил — перила для лестницы. В стиле «ар-деко». Нравится?
— Очень.
— Нюра ласково потерлась лбом о его плечо.
— А справишься один?
— Да думаю, позову пару мужичков деревенских подсобить. Но пока сам попробую — руки чешутся, сто лет молотком не махал. Совсем размяк в ваших пасторалях!
Никита бережно отодвинул девушку подальше от печи с раскаленными кирпичами внутри, надел очки, брезентовый фартук и рукавицы.
— Э-эх, раззудись, плечо, размахнись, рука! — Он взялся за молот и клещи.
— Нюра, закрой уши!
Гулкий ритмичный звук задрожал прямо посреди полудня и резкими толчками разошелся над водой. Серебристая поверхность вздрогнула и пошла рябью, разгоняя все дальше и дальше от берега металлический лязг, ввинчивая его в зеленые глубины до самого дна.
«Был-был-был! Белым был! Белым был! Лбом, лбом, лбом! Белым лбом, белым лбом, белым-белым лбом! Были, бьем белым лбом! Белым лбом бьем, бьем, бьем!» — неслось над озером.
«Бил, бил, бил! Пил, пил, пил! Буду пить, буду бить! Буду бить, бить, убить! Не любил, не любил! Бил — убил, бил — убил!» — зазвучала вода, утратившая плавную текучесть по воле варварского ритма.
Хозяйка широко раскрыла рот в беззвучном, бессильном крике. Со всех сторон миллиарды водяных капель, наполняющих озеро, вонзались в ее размягченную сыростью кожу, превратившись в отравленные иглы под действием этой издевательской дьявольской музыки.
Грохот наковальни разорвал сонные чары, наполняющие сердце хозяйки холодом и равнодушием. Застарелая, дремлющая, словно под слоем донного ила, ненависть прокатилась вдоль позвоночника.
Озеро замерло в предураганном затишье, чутко прислушиваясь к своей хозяйке. Раздувая ноздри, она двинулась к берегу — туда, где за коричневыми плющевыми рыльцами рогоза чернела старая кузница.
В воду с оглушительным плеском упало тело. Подвижное зеленое солнце как будто лопнуло от прямого попадания этого живого снаряда и разлетелось по всему озеру кипящими, переливающими протуберанцами. Эти осколки жгли хозяйке глаза, но она не отводила их — следила за движением крупного мужского тела, от которого шел сводящий с ума запах огня, пота и железа. Железо… Расплавленное огнем, остуженное водой, расплющенное, битое, послушное… Тяжелое.
Она смотрела снизу на могучую спину, раскинутые в блаженстве, расслабленные руки и ноги, на колышущиеся пшеничные пряди волос.
Страница 4 из 5
