Уже два месяца меня одолевали мысли о смерти. Что ж, такое рано или поздно случается с людьми в нашем умирающем мире. Щелчок в голове — и жизнь вдруг становится бессмысленной и невыносимой, и вот я вовсю размышляю, как из нее сбежать. И к ужасу своему понимаю, что акт смерти является единственным осознанным действом, которое может совершить человек.
Добавить в моё избранное
14 мин, 47 сек 18902
Шею страшно сдавило, дышать стало невмоготу, в ушах начался жуткий свист. Зрение сузилось, так что я видел лишь неясное пятнышко света на старых обоях, но смерть, зараза, не приходила. Агония была мучительно долгой — какое-то время я хватался руками за ремень, пытаясь то ли стянуть его, то ли, наоборот, покрепче сдавить. Мысли были сумбурные, рваные в клочья, и еще я упрекал Бога за то, что он не дает мне удавиться.
Потом я задергался — последняя из конвульсий окончилась запоздалым хрустом, и внутри наступила долгожданная тишина.
Когда колпак поднялся, я сидел с широко раскрытыми глазами, а по щекам продолжали катиться немые слезы. Мне было крайне нехорошо, но не физически — внутри все свело от душевной боли, словно я перенял ее от несчастного поэта и теперь она стала частью меня.
Гадес вопрошающе вскинул бровь.
— Можно воды? — дрожащим голосом попросил я.
Создатель машины кивнул, и «Франкенштейн» метнулся за бутылочкой минералки.
Я думал, что меня сейчас отвяжут, но вместо этого молчаливый ассистент быстро свинтил крышечку и принялся поить меня, как малого ребенка, а после услужливо и с сочувствием обтер мое лицо салфеткой.
От этого сделалось до невозможного гадко.
— Не подходит? — наконец спросил Гадес.
— Нет, — покачал головой я, а потом признался:
— Я слышал все его мысли, чувствовал его душевную боль. Ох, как же тяжко… невыносимо тяжко… Так должно быть? — Любопытно! — оживился специалист. — Хотите сказать, что каким-то образом проникли в личность бедолаги? Но это исключено, слияние сознаний невозможно!
— Тем не менее…
— Хм… Думаю, это ваше воображение, но стоит понаблюдать… Давайте еще пару разиков, а? Говорите, что у вас там по списку? Собирались стреляться, прыгать с крыши или сжигать себя заживо?
От непонятного мне воодушевления в его глазах вспыхнули искорки.
— Ничего такого. По возможности я бы хотел избежать болезненной смерти.
— Но тогда зачем вы здесь! Почти все способы самоубийства предполагают ужасную агонию, к тому же новичкам не везет, — хохотнул он. — Единственный безболезненный вариант — смертельная инъекция. Желаете опробовать?
Я согласился, надеясь, что потом меня отпустят.
Не тут-то было! После инъекции, которая, к слову, походила на засыпание в полном успокоении и расслаблении, доктор Гадес отправил меня делать сэппуку. Ему, видите ли, очень хотелось, чтобы я испытал на себе ритуальное самоубийство.
Вернулся я полностью измученным. Не столько из-за пережитой агонии, сколько из-за полного слияния с самоубийцей (он был писателем), хотя Гадес продолжал уверять, что подобное немыслимо и я сам себя накрутил.
— Может, все? — спросил я, с мольбой глядя на своего мучителя. — Я уже окончательно определился, честное слово.
На что доктор возразил:
— Нет, давайте последний раз. Вы невероятно устойчивый пациент, мне просто не хочется вас отпускать. Все равно же помирать собрались, так потерпите еще чуть-чуть ради науки. — И он зачем-то оглянулся на Виктора.
Только теперь до меня дошло, что во время моих смертельных путешествий Гадес с ассистентом производили какие-то замеры и делали записи.
— Ну же, выбирайте сами — у меня тут бесконечное число координат. — Он с гордостью кивнул на пульт управления. — Хватит на целую жизнь!
Похоже, отпускать меня не собирались, и я приготовился к новым мучениям.
Пришлось истечь кровью, кинувшись на меч, утопиться и броситься под поезд.
Теперь я смотрел на смерть по-другому и твердо решил завершить растянувшееся испытание, но когда я снова увидел лабораторию, нутро сжалось от ужаса — пока я путешествовал, здесь случилось непоправимое. Гадес лежал ничком прямо перед машиной. Кто-то покончил с ним, выстрелив в грудь и в голову; кровь была повсюду: на полу, на пульте управления, даже на моем колпаке. Виктор тоже был мертвее некуда, хотя казалось, что он просто сидит у стены, слегка завалившись на бок, и с изумлением глядит на произошедшее, но во лбу темнела дыра, и вышибленный выстрелом мозг нарисовал на штукатурке жуткую абстракцию.
Я не знал, кто это сделал и почему. Возможно, это был кто-то из предыдущих добровольцев, у которого после переносов поехала крыша, и он вернулся, чтобы отомстить. Если так, то я его понимал — сам был близок к безумию. Но почему он не пристрелил и меня? Не заметил или пожалел?
Какое-то время я сидел в гудящей тишине, собираясь с мыслями и с духом. Я по-прежнему оставался крепко привязанным к креслу, а на помощь звать было страшно.
Плохо соображая, что предпринять, я стал извиваться и дергаться, но ремни даже не ослабли. Вскоре я оставил попытки и тихо завыл от бессилия и отчаяния. Оставалось надеяться, что сюда хоть кто-нибудь заглянет — может, какой-то коллега-ученый или очередной пациент.
И тут машина заработала снова…
Потом я задергался — последняя из конвульсий окончилась запоздалым хрустом, и внутри наступила долгожданная тишина.
Когда колпак поднялся, я сидел с широко раскрытыми глазами, а по щекам продолжали катиться немые слезы. Мне было крайне нехорошо, но не физически — внутри все свело от душевной боли, словно я перенял ее от несчастного поэта и теперь она стала частью меня.
Гадес вопрошающе вскинул бровь.
— Можно воды? — дрожащим голосом попросил я.
Создатель машины кивнул, и «Франкенштейн» метнулся за бутылочкой минералки.
Я думал, что меня сейчас отвяжут, но вместо этого молчаливый ассистент быстро свинтил крышечку и принялся поить меня, как малого ребенка, а после услужливо и с сочувствием обтер мое лицо салфеткой.
От этого сделалось до невозможного гадко.
— Не подходит? — наконец спросил Гадес.
— Нет, — покачал головой я, а потом признался:
— Я слышал все его мысли, чувствовал его душевную боль. Ох, как же тяжко… невыносимо тяжко… Так должно быть? — Любопытно! — оживился специалист. — Хотите сказать, что каким-то образом проникли в личность бедолаги? Но это исключено, слияние сознаний невозможно!
— Тем не менее…
— Хм… Думаю, это ваше воображение, но стоит понаблюдать… Давайте еще пару разиков, а? Говорите, что у вас там по списку? Собирались стреляться, прыгать с крыши или сжигать себя заживо?
От непонятного мне воодушевления в его глазах вспыхнули искорки.
— Ничего такого. По возможности я бы хотел избежать болезненной смерти.
— Но тогда зачем вы здесь! Почти все способы самоубийства предполагают ужасную агонию, к тому же новичкам не везет, — хохотнул он. — Единственный безболезненный вариант — смертельная инъекция. Желаете опробовать?
Я согласился, надеясь, что потом меня отпустят.
Не тут-то было! После инъекции, которая, к слову, походила на засыпание в полном успокоении и расслаблении, доктор Гадес отправил меня делать сэппуку. Ему, видите ли, очень хотелось, чтобы я испытал на себе ритуальное самоубийство.
Вернулся я полностью измученным. Не столько из-за пережитой агонии, сколько из-за полного слияния с самоубийцей (он был писателем), хотя Гадес продолжал уверять, что подобное немыслимо и я сам себя накрутил.
— Может, все? — спросил я, с мольбой глядя на своего мучителя. — Я уже окончательно определился, честное слово.
На что доктор возразил:
— Нет, давайте последний раз. Вы невероятно устойчивый пациент, мне просто не хочется вас отпускать. Все равно же помирать собрались, так потерпите еще чуть-чуть ради науки. — И он зачем-то оглянулся на Виктора.
Только теперь до меня дошло, что во время моих смертельных путешествий Гадес с ассистентом производили какие-то замеры и делали записи.
— Ну же, выбирайте сами — у меня тут бесконечное число координат. — Он с гордостью кивнул на пульт управления. — Хватит на целую жизнь!
Похоже, отпускать меня не собирались, и я приготовился к новым мучениям.
Пришлось истечь кровью, кинувшись на меч, утопиться и броситься под поезд.
Теперь я смотрел на смерть по-другому и твердо решил завершить растянувшееся испытание, но когда я снова увидел лабораторию, нутро сжалось от ужаса — пока я путешествовал, здесь случилось непоправимое. Гадес лежал ничком прямо перед машиной. Кто-то покончил с ним, выстрелив в грудь и в голову; кровь была повсюду: на полу, на пульте управления, даже на моем колпаке. Виктор тоже был мертвее некуда, хотя казалось, что он просто сидит у стены, слегка завалившись на бок, и с изумлением глядит на произошедшее, но во лбу темнела дыра, и вышибленный выстрелом мозг нарисовал на штукатурке жуткую абстракцию.
Я не знал, кто это сделал и почему. Возможно, это был кто-то из предыдущих добровольцев, у которого после переносов поехала крыша, и он вернулся, чтобы отомстить. Если так, то я его понимал — сам был близок к безумию. Но почему он не пристрелил и меня? Не заметил или пожалел?
Какое-то время я сидел в гудящей тишине, собираясь с мыслями и с духом. Я по-прежнему оставался крепко привязанным к креслу, а на помощь звать было страшно.
Плохо соображая, что предпринять, я стал извиваться и дергаться, но ремни даже не ослабли. Вскоре я оставил попытки и тихо завыл от бессилия и отчаяния. Оставалось надеяться, что сюда хоть кто-нибудь заглянет — может, какой-то коллега-ученый или очередной пациент.
И тут машина заработала снова…
Страница 4 из 5
