Уже два месяца меня одолевали мысли о смерти. Что ж, такое рано или поздно случается с людьми в нашем умирающем мире. Щелчок в голове — и жизнь вдруг становится бессмысленной и невыносимой, и вот я вовсю размышляю, как из нее сбежать. И к ужасу своему понимаю, что акт смерти является единственным осознанным действом, которое может совершить человек.
Добавить в моё избранное
14 мин, 47 сек 18901
— Вы не сказали, что голова продолжает жить еще какое-то время. Это было ужасно…
Меня передернуло.
— Значит, декапитация не подходит, — подытожил Гадес.
— Да я вообще о таком не думал! — в сердцах воскликнул я. — Это же казнь, а не самоубийство! Какого черта!
Пережитое не отпускало, внутри клокотала злость и росло недоумение.
— Считайте, это был тест. Я всегда начинаю с чего-то эдакого, — ухмыльнулся доктор Гадес, — чтобы клиент уразумел, что все более чем серьезно. И на реакцию посмотреть не мешает. А вы вроде устойчивый, даже не блеванули, простите. Обещаю, что больше своевольничать не буду.
— Ладно, — согласился я.
А про себя подумал: «Ну точно мясник!».
— Давайте тогда попробуем яд? — с энтузиазмом предложил находчивый специалист.
Я снова не успел ответить — машина заработала, и меня забросило в какой-то бункер.
Затхлое подземелье озарял тусклый свет настольной лампы. Толстые каменные стены тонули в полумраке, низкий потолок придавливал невыносимой тяжестью. Хотя, скорее, эта тяжесть шла изнутри. Кроме подавленности, там были и другие чувства: разочарование и боль, что накрывают человека в конце пути.
Я сидел за столом и пристально смотрел вперед, на закрытую дверь. Казалось, я ждал, что она вот-вот откроется и кто-то войдет, но этого не случилось. После долгих минут взгляд безразлично заскользил по моему последнему убежищу: пролетел мимо железной кровати, слегка зацепился за тумбу, на которой высилась стопка потрепанных штабных карт, и наконец уперся в руки, обессилено лежащие на столе. Тонкие пальцы заметно дрожали…
Что ж, время вышло. Я стянул с правой руки серебряный перстень с черепом и медленно положил перед собой. Во рту что-то скрипнуло, и я ощутил, как лопается стекло и теплая жидкость сочится на язык. Цианид?
Зубы продолжали крошить стекло, но затем рот занемел, горло свело, и тело забилось в конвульсиях. Внутри разлился невыносимый ужас. Меркнущий свет настольной лампы сузился до точки. Я инстинктивно пытался вдохнуть, но тело больше не слушалось — легкие сковал паралич. Грудь сдавило, сердце, громыхнув напоследок, остановилось. В голове зазвенело, в глазах вспыхнули искры — мозг, лишенный кислорода, стремительно погибал, но осознание смерти было донельзя острым и ясным. И больше ничего, жизнь не пронеслась перед внутренним взором — вокруг стояла звенящая чернота. Умирать приходилось в полной темноте и одиночестве, но таков удел проигравшего — вот что такое кромешный ад. В последний миг я подумал, что зря не выстрелил себе в голову — избежал бы этой страшной агонии…
Новая вспышка вернула меня в реальность, но агония продолжалась: я все еще задыхался и хватал воздух ртом — осознание, что я снова могу дышать, пришло не сразу. Эту смерть я пережил куда мучительнее первой, и мне сделалось физически нехорошо. Пока колпак поднимался, я делал глубокие вдохи и выдохи, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Нет, яд был не для меня.
— Как прошло? — участливо спросил Гадес.
— Не очень. Травиться точно не буду, — резюмировал я, а потом все же спросил:
— В ком я побывал на этот раз? — Вам-то что? — прищурился специалист.
— Интересно же.
— И зря. Вы тут анонимно, и они как бы тоже. Ваше дело пережить агонию самоубийцы, прочувствовав ее на собственной шкуре, а не изучать его личность — вы же не историк и это не аттракцион. Так что, извините, никаких имен называть не буду.
«Вероятно, он прав» — подумал я, но мое любопытство никуда не делось.
— Продолжим? Предлагаю опробовать повешение — довольно популярный способ у мужчин, если верить статистике.
Я кивнул, поскольку думал о петле не раз.
Гадес снова склонился над пультом управления. Кажется, он вошел в раж.
За окном хмурился серый рассвет, мне так хотелось увидеть солнце, но для меня оно уже не взойдет.
В комнате стояла сумеречная темень — я снял люстру, и теперь на крюке висела петля из ремня.
Внутри было тошно. Так тошно, что петля казалась единственным выходом. Я прожил ужасную жизнь. Что же это за судьба такая — маяться, мучиться и быть непонятым? Вся душа моя — в стихах, во мне ее не осталось. Да только стихи эти никому не нужны! Люди стали мелкими, склочными, жалкими и пустыми. С виду люди как люди, а внутри ничего. Пустота. Им Бога покажи — в упор не увидят, не то что какого-то поэта. А стихи… Чтобы их понять, чувствовать надо, любить и страдать. Но куда им?
За что мне такая судьба?
Одиночество, бессонница, отчаяние — вот мои закадычные друзья. А еще эта распроклятая маска улыбчивости, простоты и веселья, которую приходилось надевать каждый день! От нее сводило лицо, и чем больше оно каменело, тем сильнее рвалась душа.
По щекам побежали слезы; я встал на табурет, устроился в петле, решительно толкнул его ногой и повис.
Меня передернуло.
— Значит, декапитация не подходит, — подытожил Гадес.
— Да я вообще о таком не думал! — в сердцах воскликнул я. — Это же казнь, а не самоубийство! Какого черта!
Пережитое не отпускало, внутри клокотала злость и росло недоумение.
— Считайте, это был тест. Я всегда начинаю с чего-то эдакого, — ухмыльнулся доктор Гадес, — чтобы клиент уразумел, что все более чем серьезно. И на реакцию посмотреть не мешает. А вы вроде устойчивый, даже не блеванули, простите. Обещаю, что больше своевольничать не буду.
— Ладно, — согласился я.
А про себя подумал: «Ну точно мясник!».
— Давайте тогда попробуем яд? — с энтузиазмом предложил находчивый специалист.
Я снова не успел ответить — машина заработала, и меня забросило в какой-то бункер.
Затхлое подземелье озарял тусклый свет настольной лампы. Толстые каменные стены тонули в полумраке, низкий потолок придавливал невыносимой тяжестью. Хотя, скорее, эта тяжесть шла изнутри. Кроме подавленности, там были и другие чувства: разочарование и боль, что накрывают человека в конце пути.
Я сидел за столом и пристально смотрел вперед, на закрытую дверь. Казалось, я ждал, что она вот-вот откроется и кто-то войдет, но этого не случилось. После долгих минут взгляд безразлично заскользил по моему последнему убежищу: пролетел мимо железной кровати, слегка зацепился за тумбу, на которой высилась стопка потрепанных штабных карт, и наконец уперся в руки, обессилено лежащие на столе. Тонкие пальцы заметно дрожали…
Что ж, время вышло. Я стянул с правой руки серебряный перстень с черепом и медленно положил перед собой. Во рту что-то скрипнуло, и я ощутил, как лопается стекло и теплая жидкость сочится на язык. Цианид?
Зубы продолжали крошить стекло, но затем рот занемел, горло свело, и тело забилось в конвульсиях. Внутри разлился невыносимый ужас. Меркнущий свет настольной лампы сузился до точки. Я инстинктивно пытался вдохнуть, но тело больше не слушалось — легкие сковал паралич. Грудь сдавило, сердце, громыхнув напоследок, остановилось. В голове зазвенело, в глазах вспыхнули искры — мозг, лишенный кислорода, стремительно погибал, но осознание смерти было донельзя острым и ясным. И больше ничего, жизнь не пронеслась перед внутренним взором — вокруг стояла звенящая чернота. Умирать приходилось в полной темноте и одиночестве, но таков удел проигравшего — вот что такое кромешный ад. В последний миг я подумал, что зря не выстрелил себе в голову — избежал бы этой страшной агонии…
Новая вспышка вернула меня в реальность, но агония продолжалась: я все еще задыхался и хватал воздух ртом — осознание, что я снова могу дышать, пришло не сразу. Эту смерть я пережил куда мучительнее первой, и мне сделалось физически нехорошо. Пока колпак поднимался, я делал глубокие вдохи и выдохи, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Нет, яд был не для меня.
— Как прошло? — участливо спросил Гадес.
— Не очень. Травиться точно не буду, — резюмировал я, а потом все же спросил:
— В ком я побывал на этот раз? — Вам-то что? — прищурился специалист.
— Интересно же.
— И зря. Вы тут анонимно, и они как бы тоже. Ваше дело пережить агонию самоубийцы, прочувствовав ее на собственной шкуре, а не изучать его личность — вы же не историк и это не аттракцион. Так что, извините, никаких имен называть не буду.
«Вероятно, он прав» — подумал я, но мое любопытство никуда не делось.
— Продолжим? Предлагаю опробовать повешение — довольно популярный способ у мужчин, если верить статистике.
Я кивнул, поскольку думал о петле не раз.
Гадес снова склонился над пультом управления. Кажется, он вошел в раж.
За окном хмурился серый рассвет, мне так хотелось увидеть солнце, но для меня оно уже не взойдет.
В комнате стояла сумеречная темень — я снял люстру, и теперь на крюке висела петля из ремня.
Внутри было тошно. Так тошно, что петля казалась единственным выходом. Я прожил ужасную жизнь. Что же это за судьба такая — маяться, мучиться и быть непонятым? Вся душа моя — в стихах, во мне ее не осталось. Да только стихи эти никому не нужны! Люди стали мелкими, склочными, жалкими и пустыми. С виду люди как люди, а внутри ничего. Пустота. Им Бога покажи — в упор не увидят, не то что какого-то поэта. А стихи… Чтобы их понять, чувствовать надо, любить и страдать. Но куда им?
За что мне такая судьба?
Одиночество, бессонница, отчаяние — вот мои закадычные друзья. А еще эта распроклятая маска улыбчивости, простоты и веселья, которую приходилось надевать каждый день! От нее сводило лицо, и чем больше оно каменело, тем сильнее рвалась душа.
По щекам побежали слезы; я встал на табурет, устроился в петле, решительно толкнул его ногой и повис.
Страница 3 из 5
