В недрах земного шара есть огромная зала, имеющая, кажется, 99 вёрст вышины: в «Отечественных записках» сказано, будто она вышиною в 999 вёрст; но«Отечественным запискам» ни в чём — даже в рассуждении ада — верить невозможно.
Добавить в моё избранное
39 мин, 43 сек 5577
— Негодяй! Какие прислал ты мне сухари? — сказал гневный Сатана. — Они черствы, как дрова.
— Ваша мрачность! — отвечал испуганный бес. — Других не мог достать. Правда, что сочинения несколько старые, но зато какие издания! — самые новые: только что из печати.
— Сколько раз говорил я тебе, что не люблю вещей разогретых. Притом же я приказал подавать себе только лёгкое и приятное, а ты подсунул мне что-то такое жёсткое, сухое, безвкусное…
— Мрачнейший повелитель! Смею уверить вас, что это лучшие творения нашего времени.
— Это лучшие творения вашего времени. Так ваше время ужасно глупо!
— Не моя вина, ваша мрачность: я библиотекарь, глупостей не произвожу, а только привожу их в порядок и систематически располагаю. Вы изволите говорить, что сухари не довольно легки — легче этих и желать невозможно: в целой этой бочке, в которой найдёте вы всю прошлогоднюю словесность, нет ни одной твёрдой мысли. Если же они не так свежи, то виноват ваш пьяный Харон, который не далее вчерашнего дня сорок корзин произведений последних четырёх месяцев во время перевозки уронил в Лету…
Между тем как библиотекарь всячески оправдывался, Сатана из любопытства откинул обёртку оставшегося у него в руках куска книги и увидел следующий остаток заглавия: «… . ец … оман … торич… , сочин… н… 830».
— Что это такое? — сказал он, пяля на него грозные глаза. — Это даже не разогретое. Э. Смотри: 1830 года.
— Видно, оно не стоило того, чтобы разогревать, — примолвил толстый бес с глупою улыбкой.
— Да это с маком! — воскликнул Сатана, рассмотрев внимательнее тот же кусок книги.
— Ваша мрачность! Скорее уснёте после такого завтрака, — отвечал бес, опять улыбаясь.
— Ты меня обманываешь, да ты же ещё и смеёшься. — заревел Сатана в адском гневе. — Поди ко мне ближе.
Толстый бес подошёл к нему со страхом. Сатана поймал его за ухо, поднял на воздух как пёрышко, положил в лежащий подле него шестиаршинный фолиант сочинений Аристотеля на греческом языке, доставшийся ему в наследство из библиотеки покойного Плутона, затворил книгу и сам на ней уселся. Под тяжестью гигантских членов подземного властелина несчастный смотритель адова книгохранилища в одно мгновение сплюснулся между жёсткими страницами классической прозы наподобие сухого листа мяты. Сатана определил ему в наказание служить закладкою для этой книги в продолжение 1111 лет: Сатана надеется в это время добиться смысла в сочинениях Аристотеля, которые читает он почти беспрерывно. Пустое.
— Приищи мне из проклятых на место этого педанта кого-либо поумнее, — сказал он, обращаясь к верховному визирю и любимцу своему, Вельзевулу. — Я намерен сделать, со временем, моим книгохранителем того великого библиотекаря и профессора, который недавно произвёл на севере такую ужасную суматоху. Когда он к нам пожалует, ты немедленно введи его в должность: только не забудь приковать его крепкою цепью к полу библиотеки, не то он готов и у меня, в аду, выкинуть революцию и учредить конституционные бюджеты.
— Слушаю! — отвечал визирь, кланяясь в пояс и с благоговением целуя конец хвоста Сатаны.
Царь чертей стал копаться в бочке, ища лучших сухарей. Он взял Гернани, Исповедь, Петра Выжигина, Рославлева, Шемякин Суд и кучу других отличных сочинений; сложил их ровно, помочил в урне, вбил себе в рот, проглотил и запил дёгтем. И надобно знать, что как скоро Сатана съест какую-нибудь книгу, слава её на земле вдруг исчезает и люди забывают об её существовании. Вот почему столько плодов авторского гения, сначала приобрётших громкую известность, впоследствии внезапно попадают в совершенное забвение: Сатана выкушал их с своим кофе. О том нет ни слова ни в одной истории словесности, однако ж это вещь официальная.
Повелитель ада съел таким образом в один завтрак словесность нашу за целый год: у него тогда был чертовский аппетит. Кушая свой кофе, он бросал беспокойный взор на залу и присутствующих. Что-то такое беспокоило его зрение: он чувствовал в глазах неприятную резь. Вдруг, посмотрев вверх, он увидел в потолке расщелину, чрез которую пробивались последние лучи заходящего на земле солнца. Он тотчас угадал причину боли глаз своих и вскричал:
— Где архитектор. Где архитектор. Позовите ко мне этого вора.
Длинный, бледный, сухощавый проклятый пробился сквозь толпу и предстал пред его нечистою силой. Он назывался дон Диего да-Буфало. При жизни своей строил он соборную церковь в Саламанке, из которой украл ровно три стены, уверив казённую юнту, имевшую надзор над этою постройкою, что заготовленный кирпич растаял от беспрерывных дождей и испарился от солнца. За сей славный зодческий подвиг он был назначен, по смерти, придворным архитектором Сатаны. В аду места даются только истинно достойным.
— Мошенник! — воскликнул Сатана гневно (он всегда так восклицает, рассуждая с своими чиновниками).
— Ваша мрачность! — отвечал испуганный бес. — Других не мог достать. Правда, что сочинения несколько старые, но зато какие издания! — самые новые: только что из печати.
— Сколько раз говорил я тебе, что не люблю вещей разогретых. Притом же я приказал подавать себе только лёгкое и приятное, а ты подсунул мне что-то такое жёсткое, сухое, безвкусное…
— Мрачнейший повелитель! Смею уверить вас, что это лучшие творения нашего времени.
— Это лучшие творения вашего времени. Так ваше время ужасно глупо!
— Не моя вина, ваша мрачность: я библиотекарь, глупостей не произвожу, а только привожу их в порядок и систематически располагаю. Вы изволите говорить, что сухари не довольно легки — легче этих и желать невозможно: в целой этой бочке, в которой найдёте вы всю прошлогоднюю словесность, нет ни одной твёрдой мысли. Если же они не так свежи, то виноват ваш пьяный Харон, который не далее вчерашнего дня сорок корзин произведений последних четырёх месяцев во время перевозки уронил в Лету…
Между тем как библиотекарь всячески оправдывался, Сатана из любопытства откинул обёртку оставшегося у него в руках куска книги и увидел следующий остаток заглавия: «… . ец … оман … торич… , сочин… н… 830».
— Что это такое? — сказал он, пяля на него грозные глаза. — Это даже не разогретое. Э. Смотри: 1830 года.
— Видно, оно не стоило того, чтобы разогревать, — примолвил толстый бес с глупою улыбкой.
— Да это с маком! — воскликнул Сатана, рассмотрев внимательнее тот же кусок книги.
— Ваша мрачность! Скорее уснёте после такого завтрака, — отвечал бес, опять улыбаясь.
— Ты меня обманываешь, да ты же ещё и смеёшься. — заревел Сатана в адском гневе. — Поди ко мне ближе.
Толстый бес подошёл к нему со страхом. Сатана поймал его за ухо, поднял на воздух как пёрышко, положил в лежащий подле него шестиаршинный фолиант сочинений Аристотеля на греческом языке, доставшийся ему в наследство из библиотеки покойного Плутона, затворил книгу и сам на ней уселся. Под тяжестью гигантских членов подземного властелина несчастный смотритель адова книгохранилища в одно мгновение сплюснулся между жёсткими страницами классической прозы наподобие сухого листа мяты. Сатана определил ему в наказание служить закладкою для этой книги в продолжение 1111 лет: Сатана надеется в это время добиться смысла в сочинениях Аристотеля, которые читает он почти беспрерывно. Пустое.
— Приищи мне из проклятых на место этого педанта кого-либо поумнее, — сказал он, обращаясь к верховному визирю и любимцу своему, Вельзевулу. — Я намерен сделать, со временем, моим книгохранителем того великого библиотекаря и профессора, который недавно произвёл на севере такую ужасную суматоху. Когда он к нам пожалует, ты немедленно введи его в должность: только не забудь приковать его крепкою цепью к полу библиотеки, не то он готов и у меня, в аду, выкинуть революцию и учредить конституционные бюджеты.
— Слушаю! — отвечал визирь, кланяясь в пояс и с благоговением целуя конец хвоста Сатаны.
Царь чертей стал копаться в бочке, ища лучших сухарей. Он взял Гернани, Исповедь, Петра Выжигина, Рославлева, Шемякин Суд и кучу других отличных сочинений; сложил их ровно, помочил в урне, вбил себе в рот, проглотил и запил дёгтем. И надобно знать, что как скоро Сатана съест какую-нибудь книгу, слава её на земле вдруг исчезает и люди забывают об её существовании. Вот почему столько плодов авторского гения, сначала приобрётших громкую известность, впоследствии внезапно попадают в совершенное забвение: Сатана выкушал их с своим кофе. О том нет ни слова ни в одной истории словесности, однако ж это вещь официальная.
Повелитель ада съел таким образом в один завтрак словесность нашу за целый год: у него тогда был чертовский аппетит. Кушая свой кофе, он бросал беспокойный взор на залу и присутствующих. Что-то такое беспокоило его зрение: он чувствовал в глазах неприятную резь. Вдруг, посмотрев вверх, он увидел в потолке расщелину, чрез которую пробивались последние лучи заходящего на земле солнца. Он тотчас угадал причину боли глаз своих и вскричал:
— Где архитектор. Где архитектор. Позовите ко мне этого вора.
Длинный, бледный, сухощавый проклятый пробился сквозь толпу и предстал пред его нечистою силой. Он назывался дон Диего да-Буфало. При жизни своей строил он соборную церковь в Саламанке, из которой украл ровно три стены, уверив казённую юнту, имевшую надзор над этою постройкою, что заготовленный кирпич растаял от беспрерывных дождей и испарился от солнца. За сей славный зодческий подвиг он был назначен, по смерти, придворным архитектором Сатаны. В аду места даются только истинно достойным.
— Мошенник! — воскликнул Сатана гневно (он всегда так восклицает, рассуждая с своими чиновниками).
Страница 2 из 12
