В недрах земного шара есть огромная зала, имеющая, кажется, 99 вёрст вышины: в «Отечественных записках» сказано, будто она вышиною в 999 вёрст; но«Отечественным запискам» ни в чём — даже в рассуждении ада — верить невозможно.
Добавить в моё избранное
39 мин, 43 сек 5579
Карманы его набиты были камнями из мостовой и кусками бутылочного стекла.
Всяк, и тот даже, кто не бывал в Париже, легко угадал бы по его наружности, что это должен быть злой дух мятежей, бунтов, переворотов… Он назывался Астарот.
Он предстал, поклонился и перекувырнулся раза три на воздухе, в знак глубочайшего почтения.
— Ну что. — вопросил царь чертей. — Что нового у тебя слышно? — Ревность к престолу вашей мрачности, всегда руководившая слабыми усилиями моими, и должная заботливость о пользах вверенной мне части…
— Стой! — воскликнул Сатана. — Я знаю наизусть это предисловие: все доклады, в которых ни о чём не говорится, начинаются с ревности к моему престолу. Говори мне коротко и ясно: сколько у тебя новых мятежей в работе? — Нет ни одного порядочного, ваша мрачность, кроме бунта паши египетского против турецкого султана. Но о нём не стоит и докладывать, потому что дело между басурманами.
— А зачем нет ни одного? — спросил грозно Сатана. — Не далее как в прошлом году восемь или девять мятежей было начатых в одно и то же время. Что ты с ними сделал? — Кончились, ваша мрачность.
— По твоей глупости, недеятельности, лености; по твоему нерадению…
— Отнюдь не потому, мрачнейший Сатана. Вашей нечистой силе известно, с каким усердием действовал я всегда на пользу ада, как неутомимо ссорил людей между собою: доказательством тому — сломанный рог и потерянный глаз, который имею честь представить…
— Об этом глазе толкуешь ты мне 800 лет сряду: я читал, помнится, в сочинениях болландистов, что его вышиб тебе башмаком известный Пётр Пустынник во время первого крестового похода, а рог ты сломал ещё в начале XVII века, когда, подружившись с иезуитами, затеял на севере глупую шутку прикинуться несколько раз кряду Димитрием…
— Конечно, мрачнейший Сатана, что эти раны немножко стары; подвизаясь непрестанно за вашу славу, теперь вновь я опасно ранен, именно: в стычке, последовавшей близ Кракова, когда с остатками одной достославной революции принужден был уходить бегом на австрийскую границу. Если ваша мрачность не верите, то, с вашего позволения, извольте посмотреть сами…
И, обратясь спиною к Сатане, он поднял рукою вверх свой хвост и показал пластырь, прилепленный у него сзади. Сатана и всё адское собрание расхохотались как сумасшедшие.
— Ха, ха, ха, ха. Бедный мой обер-председатель мятежей. — воскликнул повелитель ада в весёлом расположении духа. — Кто же тебя уязвил так бесчеловечно? — Донской казак, ваша мрачность, своим длинным копьём. Это было очень забавно, хотя кончилось неприятно. Я порасскажу вам всё, как что было, и в нескольких словах дам полный отчёт в последних революциях. Во-первых, вашей мрачности известно, что года два тому назад я произвёл прекрасную суматоху в Париже. Люди дрались и резались дня три кряду, как тигры, как разъёренные испанские быки: кровь лилась, дома горели, улицы наполнялись трупами, и никто не знал, о чём идёт дело…
— Ах, славно. Вот славно. Вот прекрасно. — воскликнул Сатана, потирая руки от радости. — Что же далее? — На четвёртый день я примирил их на том условии, что царь будет у них государем, а народ царём…
— Как. Как.
— На том условии, ваша мрачность, что царь будет государем, а народ царём.
— Что это за чепуха. Я такого условия не понимаю.
— И я тоже. И никто его не понимает. Однако люди приняли его с восхищением.
— Но в нём нет ни капли смысла.
— Потому-то оно и замысловато.
— Быть не может!
— Клянусь проклятейшим хвостом вашей мрачности.
— Что ж из этого выйдет? — Вышла прекрасная штука. Этою сделкой я так запутал дураков людей, что они теперь ходят как опьяневшие, как шальные…
— Но мне какая от того польза? Лучше бы ты оставил их драться долее.
— Напротив того, польза очевидна. Подравшись, они перестали бы драться, между тем как на основании этой сделки они будут ссориться ежедневно, будут непрестанно убивать, душить, расстреливать и истреблять друг друга, доколе царь и народ не сделаются полным царём и государём. Ваша мрачность будете от сего получать ежегодно верного дохода по крайней мере 40 000 погибших душ.
— Bene! — воскликнул Сатана и от удовольствия нюхнул в один раз три четверти и два четверика железных опилков вместо табаку. — Что же далее? — Далее, ваша мрачность, есть в одном месте, на земле, некоторый безыменный народ, живущий при большом болоте, который с другим, весьма известным народом, живущим в болоте, составляет одно целое. Не знаю, слыхали ль вы когда-нибудь про этот народ или нет? — Право, не помню. А чем он занимается, этот безыменный народ? — Прежде он крал книги у других народов и перепечатывал их у себя; также делал превосходные кружева и блонды и был нам, чертям, весьма полезен, ибо за его кружева и блонды множество прекрасных женщин предавались в наши руки.
Всяк, и тот даже, кто не бывал в Париже, легко угадал бы по его наружности, что это должен быть злой дух мятежей, бунтов, переворотов… Он назывался Астарот.
Он предстал, поклонился и перекувырнулся раза три на воздухе, в знак глубочайшего почтения.
— Ну что. — вопросил царь чертей. — Что нового у тебя слышно? — Ревность к престолу вашей мрачности, всегда руководившая слабыми усилиями моими, и должная заботливость о пользах вверенной мне части…
— Стой! — воскликнул Сатана. — Я знаю наизусть это предисловие: все доклады, в которых ни о чём не говорится, начинаются с ревности к моему престолу. Говори мне коротко и ясно: сколько у тебя новых мятежей в работе? — Нет ни одного порядочного, ваша мрачность, кроме бунта паши египетского против турецкого султана. Но о нём не стоит и докладывать, потому что дело между басурманами.
— А зачем нет ни одного? — спросил грозно Сатана. — Не далее как в прошлом году восемь или девять мятежей было начатых в одно и то же время. Что ты с ними сделал? — Кончились, ваша мрачность.
— По твоей глупости, недеятельности, лености; по твоему нерадению…
— Отнюдь не потому, мрачнейший Сатана. Вашей нечистой силе известно, с каким усердием действовал я всегда на пользу ада, как неутомимо ссорил людей между собою: доказательством тому — сломанный рог и потерянный глаз, который имею честь представить…
— Об этом глазе толкуешь ты мне 800 лет сряду: я читал, помнится, в сочинениях болландистов, что его вышиб тебе башмаком известный Пётр Пустынник во время первого крестового похода, а рог ты сломал ещё в начале XVII века, когда, подружившись с иезуитами, затеял на севере глупую шутку прикинуться несколько раз кряду Димитрием…
— Конечно, мрачнейший Сатана, что эти раны немножко стары; подвизаясь непрестанно за вашу славу, теперь вновь я опасно ранен, именно: в стычке, последовавшей близ Кракова, когда с остатками одной достославной революции принужден был уходить бегом на австрийскую границу. Если ваша мрачность не верите, то, с вашего позволения, извольте посмотреть сами…
И, обратясь спиною к Сатане, он поднял рукою вверх свой хвост и показал пластырь, прилепленный у него сзади. Сатана и всё адское собрание расхохотались как сумасшедшие.
— Ха, ха, ха, ха. Бедный мой обер-председатель мятежей. — воскликнул повелитель ада в весёлом расположении духа. — Кто же тебя уязвил так бесчеловечно? — Донской казак, ваша мрачность, своим длинным копьём. Это было очень забавно, хотя кончилось неприятно. Я порасскажу вам всё, как что было, и в нескольких словах дам полный отчёт в последних революциях. Во-первых, вашей мрачности известно, что года два тому назад я произвёл прекрасную суматоху в Париже. Люди дрались и резались дня три кряду, как тигры, как разъёренные испанские быки: кровь лилась, дома горели, улицы наполнялись трупами, и никто не знал, о чём идёт дело…
— Ах, славно. Вот славно. Вот прекрасно. — воскликнул Сатана, потирая руки от радости. — Что же далее? — На четвёртый день я примирил их на том условии, что царь будет у них государем, а народ царём…
— Как. Как.
— На том условии, ваша мрачность, что царь будет государем, а народ царём.
— Что это за чепуха. Я такого условия не понимаю.
— И я тоже. И никто его не понимает. Однако люди приняли его с восхищением.
— Но в нём нет ни капли смысла.
— Потому-то оно и замысловато.
— Быть не может!
— Клянусь проклятейшим хвостом вашей мрачности.
— Что ж из этого выйдет? — Вышла прекрасная штука. Этою сделкой я так запутал дураков людей, что они теперь ходят как опьяневшие, как шальные…
— Но мне какая от того польза? Лучше бы ты оставил их драться долее.
— Напротив того, польза очевидна. Подравшись, они перестали бы драться, между тем как на основании этой сделки они будут ссориться ежедневно, будут непрестанно убивать, душить, расстреливать и истреблять друг друга, доколе царь и народ не сделаются полным царём и государём. Ваша мрачность будете от сего получать ежегодно верного дохода по крайней мере 40 000 погибших душ.
— Bene! — воскликнул Сатана и от удовольствия нюхнул в один раз три четверти и два четверика железных опилков вместо табаку. — Что же далее? — Далее, ваша мрачность, есть в одном месте, на земле, некоторый безыменный народ, живущий при большом болоте, который с другим, весьма известным народом, живущим в болоте, составляет одно целое. Не знаю, слыхали ль вы когда-нибудь про этот народ или нет? — Право, не помню. А чем он занимается, этот безыменный народ? — Прежде он крал книги у других народов и перепечатывал их у себя; также делал превосходные кружева и блонды и был нам, чертям, весьма полезен, ибо за его кружева и блонды множество прекрасных женщин предавались в наши руки.
Страница 4 из 12
