В недрах земного шара есть огромная зала, имеющая, кажется, 99 вёрст вышины: в «Отечественных записках» сказано, будто она вышиною в 999 вёрст; но«Отечественным запискам» ни в чём — даже в рассуждении ада — верить невозможно.
Добавить в моё избранное
39 мин, 43 сек 5582
— одетого по-немецки, в чулках, сшитых из старых газет, в штанах из старых газет, в длинном фраке из старых газет, с высоким, аршин в девять, остроконечным колпаком на голове, склеенным из журнальных корректур в виде огромного шпица, на верхушке коего стоит бумажный флюгерок, вертящийся на деревянном прутике и показывающий, откуда дует ветер — и вы будете иметь понятие о забавном лице и форменном наряде пресловутого Бубантуса, первого лорда-дьявола журналистики в службе его мрачности.
Бубантус — большой любимец повелителя ада: он исправляет при нём двойную должность — придворного клеветника и издателя ежедневной газеты, выходящей однажды в несколько месяцев под заглавием: «Лгун из лгунов». В аду это официальная газета: в ней, для удовлетворения любопытства царя тьмы, помешаются одни только известия неосновательные, ибо основательные он находит слишком глупыми и недостойными его внимания. И дельно.
С совиным пером за ухом, с чёрным портфелем под мышкою, весь запачканный желчью и чернилами, подошёл он к седалищу сурового обладателя подземного царства и остановился: остановился, поклонился, сделал пируэт на одной ноге и опять поклонился и сказал:
— Имею честь рекомендоваться.
Сатана промолвил:
— Любезный Бубантушка, начинай скорее свой доклад, только говори коротко и умно, потому что я сердит и скучаю…
И он зевнул ужасно, раскрыв рот шире жерла горы Везувия: дым и пламя заклубились из его горла.
— Мой доклад сочинён на бумаге, — отвечал нечистый дух журналистики. — Как вашей мрачности угодно его слушать: романтически или классически. То есть снизу вверх или сверху вниз? — Слушаю снизу вверх, — сказал Сатана. — Я люблю романтизм: там всё темно и страшно и всякое третье слово бывает непременно мрак или мрачный — это по моей части.
Бубантус начал приготовляться к чтению. Сатана присовокупил:
— Садись, мой дорогой Бубантус, чтоб тебе было удобнее читать.
Бубантус оборотился к нему задом и поклонился в пояс: под землёю это принятый и самый вежливый образ изъявления благодарности за приглашение садиться. Он окинул взором залу и, нигде не видя стула, снял с головы свой бумажный шпицеобразный колпак, поставил его на пол, присел, сжался, прыгнул на десять аршин вверх, вскочил и сел на самом флюгерке его; сел удивительно ловко — ибо вдруг попал он своим rectum на конец прутика и воткнулся на него ровно, крепко и удобно; принял важный вид, вынул из портфеля бумагу, обернул е` вверх ногами, чихнул, свистнул и приступил к чтению с конца, на романтический манер:
«и проч, и проч, слугою покорнейшим вашим пребыть честь Имею. невозможно людьми управлять иначе…».
— И проч, и проч. — воскликнул Сатана, прерывая чтение. — Визирь, слышал ли ты это начало? И проч, и проч. Наш Бубантус, право, мастер сочинять. Доселе статьи романтические обыкновенно начинались с И, с Ибо, с Однако ж, но никто ещё не начал так смело, как он, с и проч. Романтизм — славное изобретение!
— Удивительное, ваша мрачность, — отвечал визирь, кланяясь.
— На будущее время я не иначе буду говорить с тобою о делах, как романтически, то есть наоборот.
— Слушаю, ваша мрачность! — примолвил визирь, — это будет гораздо вразумительнее. В самом деле, истинно адские понятия никаким другим слогом не могут быть выражены так сильно и удобно, как романтическим.
— Как мы прежде того не догадались! — сказал царь чертей. — Я, вероятно, всегда любил романтизм.
— Ваша мрачность всегда имели вкус тонкий и чертовский.
— Читан, — сказал Сатана, обращаясь к злому духу журналистики, — но повтори и то, что прочитал: мне твой слог нравится.
Бубантус повторил:
«и проч, и проч, слугою покорнейшим вашим пребыть честь Имею…».
— Как. Только слугою? — прервал опять Сатана. — Ты в тот раз читал умнее.
— Только слугою, ваша мрачность, — возразил чёрт журналов, — я и прежде читал слугою и теперь так читаю. Я не могу более подписываться: вашим верноподданным.
— Почему? — Потому что мы, в Париже, торжественно протестовали против этого слова почти во всех журналах: оно слишком классическое, мифологическое, греческое, феодальное…
— Полно, так ли, братец? — Точно так, ваша мрачность! Со времени учреждения в Западной Европе самодержавия чёрного народа все люди — цари: так говорит г. Моген. Я даже намерен заставить предложить в следующее собрание французских Палат, чтобы вперёд все частные лица подписывались: Имею честь быть вашим милостивым государем, а один только король писался бы покорнейшим слугою.
— Странно! — воскликнул Сатана с весьма недовольным видом. — Неужели всё это романтизм!
— Самый чистый романтизм, ваша мрачность. В романтизме главное правило, чтобы всё было странно и наоборот.
— Продолжай!
Бубантус — большой любимец повелителя ада: он исправляет при нём двойную должность — придворного клеветника и издателя ежедневной газеты, выходящей однажды в несколько месяцев под заглавием: «Лгун из лгунов». В аду это официальная газета: в ней, для удовлетворения любопытства царя тьмы, помешаются одни только известия неосновательные, ибо основательные он находит слишком глупыми и недостойными его внимания. И дельно.
С совиным пером за ухом, с чёрным портфелем под мышкою, весь запачканный желчью и чернилами, подошёл он к седалищу сурового обладателя подземного царства и остановился: остановился, поклонился, сделал пируэт на одной ноге и опять поклонился и сказал:
— Имею честь рекомендоваться.
Сатана промолвил:
— Любезный Бубантушка, начинай скорее свой доклад, только говори коротко и умно, потому что я сердит и скучаю…
И он зевнул ужасно, раскрыв рот шире жерла горы Везувия: дым и пламя заклубились из его горла.
— Мой доклад сочинён на бумаге, — отвечал нечистый дух журналистики. — Как вашей мрачности угодно его слушать: романтически или классически. То есть снизу вверх или сверху вниз? — Слушаю снизу вверх, — сказал Сатана. — Я люблю романтизм: там всё темно и страшно и всякое третье слово бывает непременно мрак или мрачный — это по моей части.
Бубантус начал приготовляться к чтению. Сатана присовокупил:
— Садись, мой дорогой Бубантус, чтоб тебе было удобнее читать.
Бубантус оборотился к нему задом и поклонился в пояс: под землёю это принятый и самый вежливый образ изъявления благодарности за приглашение садиться. Он окинул взором залу и, нигде не видя стула, снял с головы свой бумажный шпицеобразный колпак, поставил его на пол, присел, сжался, прыгнул на десять аршин вверх, вскочил и сел на самом флюгерке его; сел удивительно ловко — ибо вдруг попал он своим rectum на конец прутика и воткнулся на него ровно, крепко и удобно; принял важный вид, вынул из портфеля бумагу, обернул е` вверх ногами, чихнул, свистнул и приступил к чтению с конца, на романтический манер:
«и проч, и проч, слугою покорнейшим вашим пребыть честь Имею. невозможно людьми управлять иначе…».
— И проч, и проч. — воскликнул Сатана, прерывая чтение. — Визирь, слышал ли ты это начало? И проч, и проч. Наш Бубантус, право, мастер сочинять. Доселе статьи романтические обыкновенно начинались с И, с Ибо, с Однако ж, но никто ещё не начал так смело, как он, с и проч. Романтизм — славное изобретение!
— Удивительное, ваша мрачность, — отвечал визирь, кланяясь.
— На будущее время я не иначе буду говорить с тобою о делах, как романтически, то есть наоборот.
— Слушаю, ваша мрачность! — примолвил визирь, — это будет гораздо вразумительнее. В самом деле, истинно адские понятия никаким другим слогом не могут быть выражены так сильно и удобно, как романтическим.
— Как мы прежде того не догадались! — сказал царь чертей. — Я, вероятно, всегда любил романтизм.
— Ваша мрачность всегда имели вкус тонкий и чертовский.
— Читан, — сказал Сатана, обращаясь к злому духу журналистики, — но повтори и то, что прочитал: мне твой слог нравится.
Бубантус повторил:
«и проч, и проч, слугою покорнейшим вашим пребыть честь Имею…».
— Как. Только слугою? — прервал опять Сатана. — Ты в тот раз читал умнее.
— Только слугою, ваша мрачность, — возразил чёрт журналов, — я и прежде читал слугою и теперь так читаю. Я не могу более подписываться: вашим верноподданным.
— Почему? — Потому что мы, в Париже, торжественно протестовали против этого слова почти во всех журналах: оно слишком классическое, мифологическое, греческое, феодальное…
— Полно, так ли, братец? — Точно так, ваша мрачность! Со времени учреждения в Западной Европе самодержавия чёрного народа все люди — цари: так говорит г. Моген. Я даже намерен заставить предложить в следующее собрание французских Палат, чтобы вперёд все частные лица подписывались: Имею честь быть вашим милостивым государем, а один только король писался бы покорнейшим слугою.
— Странно! — воскликнул Сатана с весьма недовольным видом. — Неужели всё это романтизм!
— Самый чистый романтизм, ваша мрачность. В романтизме главное правило, чтобы всё было странно и наоборот.
— Продолжай!
Страница 7 из 12
