Фрагменты

— Здесь! — вожачка указала на небольшую прогалину, заросшую ароматной травой. — Иди к кривому вязу. Вот спички. Мы подождем тебя тут.

Мучимый стрессом, тупой болью и нарушенной вестибуляцией, Филиппов двинулся к дереву, надеясь, что все происходящее — белая горячка или пусть даже коматозный сон. Как бы там ни было — расквитаться с этими безумными, и конец! Он им все же верил.

Уже на середине поляны мужчина услышал из-за спины страшный крик.

— Выбирай!

Он резко обернулся, и заметил лишь пятна бабкиных спин, быстро мелькнувшие в чаще. Вокруг сгущалась темень.

— Эй, вы куда! — заорал он. — Совсем с ума посходили?

Но старухи, треща палыми ветвями, уже скрылись.

— Вы ж сами хотели сюда! Чего боитесь?

Припустив было за ними, Филиппов понял, чего. Того, что за его спиной. И того, что они только что пригласили… выбирать?

Волну сладкого холода, коснувшуюся шеи, он ощутил прежде, чем обернулся.

Под вязом, стройная, высокая, почти невесомая стояла она.

Филиппов тонко, сквозь сжатые зубы, завыл, дернулся в чащу, упал на четвереньки — потоки чернильно-фиолетовой взвеси окутали его всего, заставив кашлять и слепнуть.

— Обманули, — захрипел он, выплевывая липкую терпко-приторную пыль. — Дурррак…

Сбился с пути, пополз, не глядя, к краю поляны, приподнял голову, чтобы осмотреться.

Задышал свободно. И забыл о страхе и опасности.

И правда, дурак. Как все просто. Когда смотришь на неё, тебя не душит её аромат. Он губит лишь её врагов, тех, что трусливо бегут прочь, показывая спину…

Он повернул в сторону, чуть не захлебнувшись сахарным смрадом, убедившись в своей правоте. И её мудрости.

Она по-прежнему стояла у дерева — молодая женщина в зелёном плаще и с широким, фиолетовым, роскошно ниспадающем концами в сухие травы шарфом. Звезды освещали её белое лицо, укрытое до носа тонким, отмечающим губы, платком.

— Здравствуй, выбранный, — прошелестел её мягкий, шепчущий будто со всех сторон голос.

— Ты за мной, — потрясенно отозвался Филиппов, мигом забыв все и всех.

— За тобой, за единственным. Чтобы принять и укрыть. Иди ко мне.

— Да, щас… — он пополз к ней, желая скорей достигнуть сочившихся из краев шарфа источников нежного тумана, обнять её ноги, приникнуть к ней… Он не знал, кто она, но знал главное — она нужна.

— Ближе, дружок — она приблизилась к нему, не шагая… Да и зачем ей ноги? — Ты лучше, ты должна плыть над землей, — горячо зашептал Филиппов. Дева молчала.

Налетевший ветер на миг прояснил его мысли.

«Почему она не стала ближе?». Напрягая зрение, мужчина рассмотрел девушку. Сразу поняв, что роста в ней метров пять, и до неё ещё далеко.

«Беги!» — отчаянно завопил разум, и он бросился прочь.

Колющий в легких сахарный песок превратился в обычный, и Филиппов, не пробежав и десяти шагов, рухнул наземь, отхаркивая комки грязи. Туман накрыл его целиком, спутал мысли, а миг спустя мужчина, улыбаясь, уже стоял перед девой, задрав голову. Она наклонилась, прошептав с мягким укором:

— Кто был непослушным? Ты загулялся допоздна в лесу, малыш. Но не бойся — ты прощен.

Её пояс и грудь украшали ряды бус из огромных темных ягод. Такими же ягодами с остатками побегов на месте зрачков были её блестящие глаза. Над бледным челом чёрным светом горел кристалл. Там, где чешуйчатые ленты волос смешивались со змеиным ободом обруча.

— Чёрная Смородина… — выдохнул Филиппов.

— Да, — произнесла фигура. — Я помогу тебе. Ты отринешь красное и станешь спокоен. Иди на ручки!

Края шарфа вздыбились, оплели человека и, оставляя ожоги на открытой коже, приподняли в тягучий воздух. Когда Смородина взяла его на руки, он увидел, что это не руки, а длинные, черные ветви. Ветви нервно щупали его.

— Ой, а мне ещё отчёт писать… на завтра, — чуть не захныкал он. — Можно, не буду писать? — Можно, милый. Не будешь. У тебя где-нибудь болит? — участливо спросила дева.

Филиппов захотел спать, свернулся комочком на древесных руках и просопел:

— Угу, — утром, грызя ноготь, он сглотнул кусочек, и теперь тот занозой напомнил о себе.

— Не беда. Сейчас я тебя вылечу. Совсем-совсем.

— Хорошо, — томно зажмурился Филиппов, обнимая коряги.

— Лучше не бывает, — улыбнулась дева под платком. Её волосы взвились вверх, как у утопленницы, и щупальцами обрушились на Филиппова, шарф снова ожил, прижигая кожу. Черные сухие пальцы растопырились, подбросив опутавший человека ком в воздух. Поймала его одна из веток, стрелой пробившая горло аккурат там, где с утра болело.

Когда до беглянок долетел дикий, погибельный человеческий крик, Катра осела наземь, закрыв уши руками.

— Сколько же можно! — простонала она. — Даже здесь! Здесь!

— Будет тебе, — пробормотала, дергано оглядываясь, одноглазая.