Мертвецом я себя чувствовал, вот как. А комната казалась гробом, и хотелось задернуть шторы, чтобы отрезать от себя глупый, ненужный день.
Добавить в моё избранное
30 мин, 36 сек 388
Ее инструменты — модная одежда, косметика, прическа, заученная походка, отточенная манера и прочая мишура. Девушки не переносят потери имиджа. И это делает их жалкими.
Струя иссякла. Машка со вздохом облегчения завозилась, отрывая кусок туалетной бумаги.
— Но скажи: разве ты перестала быть сама собой просто потому, что поссала? — спросил я и обернулся к ней.
— Отвернись! — взвизгнула она.
Я застал ее в самом неприглядном виде: раскоряченную, с задранным платьем, сосредоточенно промокающую себя между ног.
— Так и думал: ты меня не слушала. А ведь это просто! Разве куда-то подевалось твое мировоззрение? Твой образ мыслей? Твои чувства, в конце концов? — Ну хватит смотреть!
Прикрываясь краем платья, Машка выбросила мокрую бумагу, сняла с себя трусики и наконец-то смогла спокойно броситься вон, чтобы одеться в комнате. Вампирическая бледность ее цвела пунцовыми пятнами. Я смыл за ней и запер дверь.
— Нет ничего постыдного в том, чтобы поссать, — сказал я Кристине, снимая с нее полотенце.
Она перевела дыхание.
— Любой девушке стыдно делать это на виду!
— Стыдно бравировать этим процессом, придавать ему какое-то несвойственное значение, например смелого высказывания, — возразил я и начал накладывать второй слой грима. — Если бы Машка ворвалась сюда, чтобы ссаньем выразить свое отношение к нам, это было бы постыдно. Но стыдиться только из-за того, что рядом оказался сукин сын? Глупо.
— А ты и правда сукин сын? — Не знаю. Вроде бы сукинсынство мне к лицу, но уверенности нет. Мне сейчас не до того. Творческий кризис замучил. Не косись на зеркало. Рано еще смотреться.
— Ты мне волосы мажешь!
— Не переживай, все легко смоется…
Накладывая тени, я позволил себе отключиться. Все-таки живопись — великое дело. Что-нибудь обязательно получаешь: либо шедевр, либо просто удовольствие от процесса. Если, конечно, вообще заставляешь себя взяться за кисть.
Кристина молчала, где-то, словно вдалеке, слышались то голоса из-за стен, то возня Ленчика и Машки. Когда я заканчивал, меня охватил трепет. То, что я сделал, оставалось дешевкой, но это была дешевка высшего качества.
— Вот теперь можно смотреть.
Я взял Кристину за плечи и повернул к зеркалу. Как я и ожидал, она вздрогнула, хотя тут же заявила:
— Я догадалась…
Может, и догадалась.
Но ты не могла предположить, насколько хорошо это будет, девочка. Определенно, я превзошел сам себя.
Обычно, когда при помощи грима изображают череп, слишком старательно замазывают нос — создают ощущение провала. Но проваливают замысел: черная клякса посередине превращает череп в пародию на Микки Мауса.
Мой подбор цвета и перехода тонов уничтожал комическое сходство. Стройную фигуру в легкомысленной одежде Харли Квинн венчал настоящий лик Смерти.
Плечи Кристины дрожали под моими ладонями. Я чувствовал, что она хочет и не может отвернуться от зеркала. Мое сердце сладко дрожало. Постепенно приходило осознание, что, спрятав шедевр живой красоты под шедевром искусственного образа Смерти, я создал отдельный шедевр.
Шедевр цинизма.
Эта мысль понравилась мне. Я готов был замурлыкать, словно сытый кот. Пальцы непроизвольно начали массировать плечи Кристины. Она не сразу заметила это — только когда мои движения стали слишком похожи на настойчивую ласку.
— Что ты делаешь?
Словно это можно истолковать двояко…
Глядя в отражение лица Смерти, но ощущая под руками молодую горячую плоть, я испытал прилив небывалого возбуждения. Я прижался к ней сзади и осторожно развернул к себе ее лицо.
— Что ты дела…
— Не размажь грим, — шепнул я и легко скользнул губами по ее губам.
Это был не поцелуй, только намек на него. Кристина вздрогнула, и я понял, что она ждала и была не против поцелуя. Я снова наклонился к ней, глядя в заблестевшие глаза. Губы кольнула шершавая краска. Это был скорее поцелуй дыханием. Кристина сделала вид, будто пытается освободиться. Я настойчиво прижал ее к себе, погладил нижнюю часть грудей, приподнятых крошечным лифчиком.
— Что ты…
Я сжал ее в объятиях, затем опустил правую руку к шортикам. Кажется, они разошлись от одного прикосновения к пуговице. Толчок в спину заставил Кристину нагнуться и опереться руками о раковину.
— Ты извращенец…
Я рывком обнажил ее ягодицы, по которым еще можно было ясно увидеть летний загар. В груди заклокотал смех. Не знаю, что именно меня рассмешило при мысли о загорелой Смерти, но сдержаться было трудно, и я сдавленно захихикал.
— Ты ненормальный… Ты сукин сын…
Она нашептывала эти обвинения дрожащим голосом, заводя меня еще больше.
Я брал ее сзади, глядя, как раскачивается череп в отражении зеркала. Если с гримом я дошел до края цинизма, то теперь шагнул через край.
Струя иссякла. Машка со вздохом облегчения завозилась, отрывая кусок туалетной бумаги.
— Но скажи: разве ты перестала быть сама собой просто потому, что поссала? — спросил я и обернулся к ней.
— Отвернись! — взвизгнула она.
Я застал ее в самом неприглядном виде: раскоряченную, с задранным платьем, сосредоточенно промокающую себя между ног.
— Так и думал: ты меня не слушала. А ведь это просто! Разве куда-то подевалось твое мировоззрение? Твой образ мыслей? Твои чувства, в конце концов? — Ну хватит смотреть!
Прикрываясь краем платья, Машка выбросила мокрую бумагу, сняла с себя трусики и наконец-то смогла спокойно броситься вон, чтобы одеться в комнате. Вампирическая бледность ее цвела пунцовыми пятнами. Я смыл за ней и запер дверь.
— Нет ничего постыдного в том, чтобы поссать, — сказал я Кристине, снимая с нее полотенце.
Она перевела дыхание.
— Любой девушке стыдно делать это на виду!
— Стыдно бравировать этим процессом, придавать ему какое-то несвойственное значение, например смелого высказывания, — возразил я и начал накладывать второй слой грима. — Если бы Машка ворвалась сюда, чтобы ссаньем выразить свое отношение к нам, это было бы постыдно. Но стыдиться только из-за того, что рядом оказался сукин сын? Глупо.
— А ты и правда сукин сын? — Не знаю. Вроде бы сукинсынство мне к лицу, но уверенности нет. Мне сейчас не до того. Творческий кризис замучил. Не косись на зеркало. Рано еще смотреться.
— Ты мне волосы мажешь!
— Не переживай, все легко смоется…
Накладывая тени, я позволил себе отключиться. Все-таки живопись — великое дело. Что-нибудь обязательно получаешь: либо шедевр, либо просто удовольствие от процесса. Если, конечно, вообще заставляешь себя взяться за кисть.
Кристина молчала, где-то, словно вдалеке, слышались то голоса из-за стен, то возня Ленчика и Машки. Когда я заканчивал, меня охватил трепет. То, что я сделал, оставалось дешевкой, но это была дешевка высшего качества.
— Вот теперь можно смотреть.
Я взял Кристину за плечи и повернул к зеркалу. Как я и ожидал, она вздрогнула, хотя тут же заявила:
— Я догадалась…
Может, и догадалась.
Но ты не могла предположить, насколько хорошо это будет, девочка. Определенно, я превзошел сам себя.
Обычно, когда при помощи грима изображают череп, слишком старательно замазывают нос — создают ощущение провала. Но проваливают замысел: черная клякса посередине превращает череп в пародию на Микки Мауса.
Мой подбор цвета и перехода тонов уничтожал комическое сходство. Стройную фигуру в легкомысленной одежде Харли Квинн венчал настоящий лик Смерти.
Плечи Кристины дрожали под моими ладонями. Я чувствовал, что она хочет и не может отвернуться от зеркала. Мое сердце сладко дрожало. Постепенно приходило осознание, что, спрятав шедевр живой красоты под шедевром искусственного образа Смерти, я создал отдельный шедевр.
Шедевр цинизма.
Эта мысль понравилась мне. Я готов был замурлыкать, словно сытый кот. Пальцы непроизвольно начали массировать плечи Кристины. Она не сразу заметила это — только когда мои движения стали слишком похожи на настойчивую ласку.
— Что ты делаешь?
Словно это можно истолковать двояко…
Глядя в отражение лица Смерти, но ощущая под руками молодую горячую плоть, я испытал прилив небывалого возбуждения. Я прижался к ней сзади и осторожно развернул к себе ее лицо.
— Что ты дела…
— Не размажь грим, — шепнул я и легко скользнул губами по ее губам.
Это был не поцелуй, только намек на него. Кристина вздрогнула, и я понял, что она ждала и была не против поцелуя. Я снова наклонился к ней, глядя в заблестевшие глаза. Губы кольнула шершавая краска. Это был скорее поцелуй дыханием. Кристина сделала вид, будто пытается освободиться. Я настойчиво прижал ее к себе, погладил нижнюю часть грудей, приподнятых крошечным лифчиком.
— Что ты…
Я сжал ее в объятиях, затем опустил правую руку к шортикам. Кажется, они разошлись от одного прикосновения к пуговице. Толчок в спину заставил Кристину нагнуться и опереться руками о раковину.
— Ты извращенец…
Я рывком обнажил ее ягодицы, по которым еще можно было ясно увидеть летний загар. В груди заклокотал смех. Не знаю, что именно меня рассмешило при мысли о загорелой Смерти, но сдержаться было трудно, и я сдавленно захихикал.
— Ты ненормальный… Ты сукин сын…
Она нашептывала эти обвинения дрожащим голосом, заводя меня еще больше.
Я брал ее сзади, глядя, как раскачивается череп в отражении зеркала. Если с гримом я дошел до края цинизма, то теперь шагнул через край.
Страница 5 из 9
