Бирит-нарим (Солнце и кровь)

Горожане уступали ему дорогу, знали — вот идет демон, дитя демонов, пьющий кровь, неопаляемый солнцем. Люди отступали в сторону, делали охранительные знаки, страшились наступить на его тень.

Но однажды, когда Лабарту бродил по берегу канала и читал следы, как велел Шебу, подошли двое и остановились, словно ждали, заметит ли он их. Один — юноша, лишь этой весной облачившийся в одежду взрослого воина. Лук за плечами, короткая перепоясанная рубаха, нож… А рядом с ним мальчик, бледный от страха, обеими руками вцепившийся в колчан со стрелами.

Лабарту не был голоден.

Старшим был Уруту, и он сказал тогда:

— Я не боюсь тебя. Я знаю свою судьбу. Гадание гласит — я умру на войне, от вражеской стрелы.

Лабарту знал, что нельзя спорить с судьбой.

С тех пор он много раз говорил с Уруту. И в городе, и на берегу канала, утром, в полдень и на закате.

— Ты демон,  — сказал как-то Уруту. В тот вечер они встретились у колодца. Девушки, черпавшие воду, поспешили уйти, но Уруту остался.  — Где твои родители найдут жену для тебя? В Лагаше нет больше демонов.

— Я демон,  — ответил Лабарту.  — Это люди в спешке женятся, рожают детей и умирают. Демонам некуда спешить.

Тирид засмеялась, когда он пересказал эти слова.

— Ты сам найдешь ту, которую захочешь привести в свой дом,  — сказала она,  — и сделаешь демоном, когда пожелаешь.

У Тирид были красивые ожерелья, из бирюзы, из жемчуга, из крохотных белых ракушек. Витые серьги, браслеты с бубенчиками, костяные и деревянные гребни. Ничего из этого Тирид не забрала с собой,  — высыпала все украшения в маленький сундук, сказала, улыбаясь: «Это для той, что станет жить здесь».

Сквозь ночную темноту Лабарту видел плетеный сундук,  — на прежнем месте, там где оставила его Тирид, у стены. Настала пятая весна с тех пор, как ушли родители, но за все эти годы никто не заглядывал в шкатулку, никому Лабарту не дарил сокрытые там ожерелья и серьги.

Ему некого было привести к своему очагу.

Женщины Лагаша с готовностью уступали его желаниям, но в глазах у них всегда таился страх. Лишь когда страсть раскалялась, и мысли теряли форму и звук, лишь тогда этот страх исчезал.

Или я не замечал его.

Однажды, он задержал девушку в своем доме. Решил — стоит ждать, стоит дать время, ведь ей нечего бояться, она поймет. Она разожгла очаг, позабывший об огне, толкла ячмень в широкой ступе, пекла лепешки. Лабарту приносил ей то, что она просила,  — она благодарила, еле слышно, не поднимая глаз. Иногда, также тихо, она начинала петь. Иногда шептала что-то — замолкала, стоило Лабарту приблизиться, но он успевал уловить имена богов, слова мольбы.

Она засыпала рядом с ним, на мягких овечьих шкурах. Как-то раз, проснувшись, она улыбнулась, и в глазах у нее не было и тени тревоги. Лабарту засмеялся, обнял ее. И в этот миг она встрепенулась, пробудившись полностью — поняла, кто рядом с ней — вновь стала покорной и далекой. Страх трепетал вокруг нее, был ощутимей, чем тепло ее тела.

— Пойдем,  — сказал тогда Лабарту.  — Я отведу тебя домой.

Он хотел рассказать об этом Уруту, хотел сказать: «Ты был прав, в этом городе нет жены для меня» — но пророчество исполнилось, вражеская стрела нашла свою цель.

Судьба Уруту исполнилась, как исполняются все судьбы.

Перед тем, как уйти, Шебу сказал: «Там где я родился, было принято так: каждый юноша, готовый стать воином, отправлялся в степь, и там оставался наедине с землей, небом и дикими зверями. Это было испытание одиночеством. Ты — не человек, и поэтому твое испытание будет много длинней».

«Я пройду его» — ответил ему Лабарту.

— Я пройду его,  — повторил он сейчас, глядя в темноту.

Среди множества людей он был наедине с землей и небом.

В эту ночь сон, не шедший долго, был зыбким. Похож был на тончайшую ткань — от любого неосторожного движения, от резкой мысли готов был порваться, улететь нитями паутины. Сновидения дрожали, вспыхивали — не дотронуться, не разглядеть. Но во сне он был не один,  — и чувство это это пронизывало душу, наполняло теплом.

Еще во власти ночных видений Лабарту позвал:

— Тирид?  — Сел на постели, протирая глаза.  — Шебу?

Знал, что они не ответят.

Сквозь проем в потолке виднелось небо. Ночная темнота утекала, сменялась синевой, утро было совсем близко. Голос города становился громче — тысячи людей просыпались, вставали, чтобы прожить еще один день. Тысячи сердец, и каждое — в средоточие своей жизни. Тысячи судеб, движущиеся, оплетающие город, словно солнечный узор.

От мыслей об этом голова закружилась, и Лабарту поднялся, ощущая льдистое покалывание жажды. Пока он искал одежду среди сбившихся покрывал, пока умывался во дворе,  — утро и жажда подступали все ближе, и следом за ними пришли люди.