Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
Добавить в моё избранное
335 мин, 26 сек 16535
Вот каков великий Энки, знай это!
И, прежде чем Адад-Бааль успел ответить, старуха схватила его руку, развернула ладонью вверх. Мгновение стояла неподвижно, словно читала незримые письмена, а потом выпустила руку раба, и вновь покачала головой.
— Линии судьбы — как рисунок на песке, — повторила она. — Помни это, мальчик.
— Ты видела мою судьбу? — Голос Адад-Бааля был не громче, чем шелест ветра в пальмовых листьях. — Что меня ждет? — Смерть, — ответила старуха и вновь завернулась в накидку. Словно соглашаясь, звякнули колокольчики. — Смерть.
— Всех людей ждет смерть. — Адад-Бааль отступил на шаг. — Проси своего бога за меня.
И поспешно отошел, сел на палубу, возле тюков, набитых товаром.
Лабарту взглянул на него и отвернулся.
Смерть.
Это я — его смерть.
Толпа на берегу расступилась, пропуская возвращающихся гребцов. Те шли, сгибаясь под ношей. Кувшины с водой и пивом, чтобы было, что пить по пути до Дильмуна.
Также и я… Везу с собой кровь, полуденный огонь в телах людей. Покорных и знающих свою участь. Чтобы не страдать, когда придет жажда.
Но куда как лучше во власти жажды идти по улицам города, следуя лишь за запахом чистой крови, повинуясь чутью. В темноте или при свете солнца пить кровь человека, не успевшего даже вздрогнуть от твоего появления, ощутившего лишь тень страха. Тогда кровь кажется раскаленной, пылает, и каждый глоток — радость.
И никому из людей не понять этого, — им неведома жажда.
Гребцы подошли к кромке прибоя, готовились поднимать кувшины на борт.
— Погадай и мне, женщина, — раздался за спиной голос Син-Намму, и почти тут же жрица ответила:
— Нет!
Лабарту обернулся.
— Слишком мало ты чтишь моего бога, — продолжала старуха. — Просишь о гадании, а поднес ли дары?
Син-Намму нахмурился, скрестил руки на груди.
— Рабу гадала, а мне не станешь? Мы взяли тебя с собой — вот наш дар Властелину Вод.
Старуха рассмеялась сухим ломким смехом.
— Ты ли старший надо всеми? Нет! Я взгляну на ладони того, кто повелевает тобой!
Она повернулась и указала на Лабарту.
Но разве трудно понять, кто здесь господин? Длинные одежды, ниспадающие до земли, серебряные украшения, длинные распущенные волосы — никто не смог бы принять Лабарту за раба или слугу. И печать на поясе, цилиндрическая, вырезанная из яшмы, — вот главный признак свободы и власти.
Он подошел и поклонился, стараясь не смотреть ей в глаза. Кто знает, что сможет увидеть жрица Энки? Безумной старухе не поверят, но…
— Моя судьба была стерта и начерчена заново, — сказал он. — Читать ее — нет толку.
— Не тебе судить об этом, — строго ответила старуха и взяла его за запястье.
Лабарту молча смотрел, как она щурится, водит узловатым пальцем по ладони. Син-Намму стоял у нее за спиной, ждал.
— Твоя линия жизни прервана пять раз, — наконец, заговорила жрица. — Такого я никогда не видела прежде. Но линия длинная и сильная, двойная. Не бойся, смерть далека. — Старуха замокла на миг, а потом продолжила:
— А вот торговлей ты занялся зря.
Лабарту не смог сдержать усмешку, и старуха взглянула на него, словно на неразумного ребенка.
— Зря смеешься. Вот линия твоей славы, прямая, как стрела. Покровители твои — Уту, Энки и Инанна. Их помощи ищи и будешь счастлив.
Лабарту прижал руку к сердцу и поклонился.
Были дни, когда я просил и умолял богов. Вот что хотел он сказать. Всех, каких мог вспомнить. Но не услышал ответа.
Но вслух сказал лишь:
— Благодарю, госпожа.
И пошел прочь. Она же крикнула вслед:
— Не печалься, ты еще молод! Еще встретишь то, что суждено тебе судьбой!
Этой ночью он проснулся от жажды. Сердце колотилось в груди, обдавая то холодом, то жаром.
Лабарту сел, пытаясь успокоить дыхание и поймать обрывки ускользающего сна.
Огонь… Во сне было тепло.
Во сне горел костер, в степи, под звездном небом. Во сне Лабарту лежал, и в объятиях у него была девушка, дитя его сердца. Ветер шуршал в траве, и в воздухе плыл запах весны.
Отчего же теперь так тяжело и пусто? Только ли от жажды, или от того, что в этом сне посреди степи обнимал он не Ашакку, а Кэри?
Лабарту встал и вышел из-под навеса. Парус был поднят, попутный ветер неспешно вел корабль вдоль темного берега. Гребцы спали, лишь двое бодрствовали возле мачты, да один — на корме, у рулевого весла.
И жертвы мои, должно быть, спят. Что ж, кто из них проснется первым, тот и поделится своей кровью.
Он не успел сделать и пары шагов. Тень поднялась навстречу. Женщина, пытающаяся во тьме встретиться с ним взглядом. Огонь в ее жилах сиял ярче звезд, ослеплял и звал.
И, прежде чем Адад-Бааль успел ответить, старуха схватила его руку, развернула ладонью вверх. Мгновение стояла неподвижно, словно читала незримые письмена, а потом выпустила руку раба, и вновь покачала головой.
— Линии судьбы — как рисунок на песке, — повторила она. — Помни это, мальчик.
— Ты видела мою судьбу? — Голос Адад-Бааля был не громче, чем шелест ветра в пальмовых листьях. — Что меня ждет? — Смерть, — ответила старуха и вновь завернулась в накидку. Словно соглашаясь, звякнули колокольчики. — Смерть.
— Всех людей ждет смерть. — Адад-Бааль отступил на шаг. — Проси своего бога за меня.
И поспешно отошел, сел на палубу, возле тюков, набитых товаром.
Лабарту взглянул на него и отвернулся.
Смерть.
Это я — его смерть.
Толпа на берегу расступилась, пропуская возвращающихся гребцов. Те шли, сгибаясь под ношей. Кувшины с водой и пивом, чтобы было, что пить по пути до Дильмуна.
Также и я… Везу с собой кровь, полуденный огонь в телах людей. Покорных и знающих свою участь. Чтобы не страдать, когда придет жажда.
Но куда как лучше во власти жажды идти по улицам города, следуя лишь за запахом чистой крови, повинуясь чутью. В темноте или при свете солнца пить кровь человека, не успевшего даже вздрогнуть от твоего появления, ощутившего лишь тень страха. Тогда кровь кажется раскаленной, пылает, и каждый глоток — радость.
И никому из людей не понять этого, — им неведома жажда.
Гребцы подошли к кромке прибоя, готовились поднимать кувшины на борт.
— Погадай и мне, женщина, — раздался за спиной голос Син-Намму, и почти тут же жрица ответила:
— Нет!
Лабарту обернулся.
— Слишком мало ты чтишь моего бога, — продолжала старуха. — Просишь о гадании, а поднес ли дары?
Син-Намму нахмурился, скрестил руки на груди.
— Рабу гадала, а мне не станешь? Мы взяли тебя с собой — вот наш дар Властелину Вод.
Старуха рассмеялась сухим ломким смехом.
— Ты ли старший надо всеми? Нет! Я взгляну на ладони того, кто повелевает тобой!
Она повернулась и указала на Лабарту.
Но разве трудно понять, кто здесь господин? Длинные одежды, ниспадающие до земли, серебряные украшения, длинные распущенные волосы — никто не смог бы принять Лабарту за раба или слугу. И печать на поясе, цилиндрическая, вырезанная из яшмы, — вот главный признак свободы и власти.
Он подошел и поклонился, стараясь не смотреть ей в глаза. Кто знает, что сможет увидеть жрица Энки? Безумной старухе не поверят, но…
— Моя судьба была стерта и начерчена заново, — сказал он. — Читать ее — нет толку.
— Не тебе судить об этом, — строго ответила старуха и взяла его за запястье.
Лабарту молча смотрел, как она щурится, водит узловатым пальцем по ладони. Син-Намму стоял у нее за спиной, ждал.
— Твоя линия жизни прервана пять раз, — наконец, заговорила жрица. — Такого я никогда не видела прежде. Но линия длинная и сильная, двойная. Не бойся, смерть далека. — Старуха замокла на миг, а потом продолжила:
— А вот торговлей ты занялся зря.
Лабарту не смог сдержать усмешку, и старуха взглянула на него, словно на неразумного ребенка.
— Зря смеешься. Вот линия твоей славы, прямая, как стрела. Покровители твои — Уту, Энки и Инанна. Их помощи ищи и будешь счастлив.
Лабарту прижал руку к сердцу и поклонился.
Были дни, когда я просил и умолял богов. Вот что хотел он сказать. Всех, каких мог вспомнить. Но не услышал ответа.
Но вслух сказал лишь:
— Благодарю, госпожа.
И пошел прочь. Она же крикнула вслед:
— Не печалься, ты еще молод! Еще встретишь то, что суждено тебе судьбой!
Этой ночью он проснулся от жажды. Сердце колотилось в груди, обдавая то холодом, то жаром.
Лабарту сел, пытаясь успокоить дыхание и поймать обрывки ускользающего сна.
Огонь… Во сне было тепло.
Во сне горел костер, в степи, под звездном небом. Во сне Лабарту лежал, и в объятиях у него была девушка, дитя его сердца. Ветер шуршал в траве, и в воздухе плыл запах весны.
Отчего же теперь так тяжело и пусто? Только ли от жажды, или от того, что в этом сне посреди степи обнимал он не Ашакку, а Кэри?
Лабарту встал и вышел из-под навеса. Парус был поднят, попутный ветер неспешно вел корабль вдоль темного берега. Гребцы спали, лишь двое бодрствовали возле мачты, да один — на корме, у рулевого весла.
И жертвы мои, должно быть, спят. Что ж, кто из них проснется первым, тот и поделится своей кровью.
Он не успел сделать и пары шагов. Тень поднялась навстречу. Женщина, пытающаяся во тьме встретиться с ним взглядом. Огонь в ее жилах сиял ярче звезд, ослеплял и звал.
Страница 41 из 92
