Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
Добавить в моё избранное
335 мин, 26 сек 16559
Но я не выбирал ее, не искал среди людей ту, что достойна оживления кровью… Как и Кэри…
Да, в том, лесу, где скитался он, становясь то человеком, то демоном, то зверем, он не искал никого и не выбирал. Но заметил ее на берегу ручья, одетую в шкуры, иду щую к воде. Ее движения, неторопливые и осторожные, солнечный свет, вспыхнувший на волосах — коснулись его сердца. И понял, что хочет украсть ее, забрать и оставить себе. Понял и не раздумывал ни мгновения — сделал то, что пожелал.
Я хотел, чтобы она всегда была рядом… Но Кэри умерла, из-за меня.
А Ашакку уходит, далеко, за горы Загроса. И слова, сказанные ею, справедливы.
Ночный воздух был полон запахами реки, трав и далеких костров. Лабарту остановился, чтобы сделать глубокий вдох, и решение пришло само.
Не стану ждать и полагаться на случай. Выберу самую лучшую женщину, оживлю своей кровью, и буду жить в радости.
Словно в ответ речная птица вскрикнула в зарослях тростника и вдалеке завыла гиена.
Зу ждала ответа. По губам ее блуждала улыбка, выбившаяся из-под гребня прядь змелась возле шеи, пальцы неспешно скользили по ожерелью.
— Ночлег в твоем кочевье был бы желанным для меня, — проговорил Лабарту. Степной ветер развевал занавесь у входа, но жаркая духота подступала все ближе, мешала говорить. Словно огонь разожгли в очаге посреди шатра, как в зимнюю ночь… — Но сегодня к закату солнца я переправлюсь через реку, уйду прочь из степи.
Зу повела плечами, сбрасывая сползшую накидку, и качнула головой.
— Ночь в моем кочевье — не лучшее время, — сказала она, вкрадчиво и тихо. — В шатре этом тесно. Даже когда мой муж вдалеке… Вторая жена моего господина, мой сын, ее дочь, мой брат с женой и детьми — все они ночуют здесь…
Лабарту закрыл глаза. За опущенными веками плясали цветные пятна, красные и рыжие, — рваные языки пламени в темноте.
— Твой муж, должно быть, лишен сердца, — отозвался он, — раз заставляет тебя тосковать в одиночестве.
Зу засмеялась. Не открывая глаз, Лабарту поймал ее ладонь, сжал обеими руками.
— Но я могу развеять твою тоску, — продолжал он, и слова рождались сами, текли легко. — Могу скрасить тягостные часы ожидания. Солнце еще не миновало полдень, весь день впереди…
— И впрямь, буду рада, если гость скрасит мое одиночество. — Голос Зу стал глубже и темнее. Глубже колодцев, темнее безлунной ночи. — И все же шатер моего господина — не лучшее место. — Она осторожно освободила свою ладонь и продолжила:
— Вверх по течению, у самой воды растет старая ива. Если желает мой гость, пусть идет туда, а я приду следом.
— Да, — ответил Лабарту и открыл глаза. — Буду ждать тебя там.
Ночной путь и палящее солнце сделали свое дело — глаза слипались, клонило в сон. Хотелось лечь прямо тут, возле шуршащих тростников, подставить лицо живительным лучам и погрузиться в сновидения. В полдень не приходят кошмары, в полдень силы вливаются в тело вместе с солнечным светом, уносят все печальные мысли. Даже жажда может отступить, если спать в пылающем зное. Пусть на время, но может…
Нет. Не сейчас.
Лабарту отступил к стволу дерева и сел в тени, пронизанной яркими дрожащими бликами.
Ветер шептал что-то в склоненных ветвях ивы. Листья ее шелестели, касались ленивой воды Евфрата.
Она придет, и я обращу ее… И, не медля ни мгновения, уведу с собой в Баб-Илу. Да, сделаю так.
Он ждал, глядя, как колышется на земле узор света и тени. Из-под камня выползла ящерица — погреться. Замерла на миг и тут же метнулась прочь.
Придет ли.
Мгновения отмерял по ударам сердца, и каждое из них казалось дольше предыдущего.
Если нет… вернусь в кочевье и уведу с собой.
И, когда ждать уже стало невыносимо, Лабарту услышал, как она идет.
Еле слышные шаги — ступни ее привычны к раскаленной степной земле, и легко ступают по тропинке. Вот тихий шорох — должно быть, краем широкой одежды задевает она ветви тамариска, но сама едва замечает это… Лабарту чувствовал ее приближение, ток крови, тепло жизни.
Зу вынырнула из зарослей, остановилась на краю тропы и улыбнулась. И показалось, что снова настало лето, и воздух задрожал от зноя. Лабарту сам не заметил, как оказался рядом, схватил ее, не дал заговорить.
На губах ее был вкус фиников и меда. От поцелуев воздух стал еще жарче, и раскалилась земля под ногами. Зу прижалась к нему. Сквозь одежду Лабарту чувствововал ее тело, но пытался узнать лучше, — ладони скользили без остановки, комкали грубую льняную ткань, стремились скорее избавиться от преграды.
Зу оторвалась от него, чтобы перевести дыхание, и Лабарту вырвал гребень из ее волос. Темные пряди рассыпались, серьги потерялись в них. Зу шепнула что-то, неразборчиво, чуть хрипло.
Да, в том, лесу, где скитался он, становясь то человеком, то демоном, то зверем, он не искал никого и не выбирал. Но заметил ее на берегу ручья, одетую в шкуры, иду щую к воде. Ее движения, неторопливые и осторожные, солнечный свет, вспыхнувший на волосах — коснулись его сердца. И понял, что хочет украсть ее, забрать и оставить себе. Понял и не раздумывал ни мгновения — сделал то, что пожелал.
Я хотел, чтобы она всегда была рядом… Но Кэри умерла, из-за меня.
А Ашакку уходит, далеко, за горы Загроса. И слова, сказанные ею, справедливы.
Ночный воздух был полон запахами реки, трав и далеких костров. Лабарту остановился, чтобы сделать глубокий вдох, и решение пришло само.
Не стану ждать и полагаться на случай. Выберу самую лучшую женщину, оживлю своей кровью, и буду жить в радости.
Словно в ответ речная птица вскрикнула в зарослях тростника и вдалеке завыла гиена.
Зу ждала ответа. По губам ее блуждала улыбка, выбившаяся из-под гребня прядь змелась возле шеи, пальцы неспешно скользили по ожерелью.
— Ночлег в твоем кочевье был бы желанным для меня, — проговорил Лабарту. Степной ветер развевал занавесь у входа, но жаркая духота подступала все ближе, мешала говорить. Словно огонь разожгли в очаге посреди шатра, как в зимнюю ночь… — Но сегодня к закату солнца я переправлюсь через реку, уйду прочь из степи.
Зу повела плечами, сбрасывая сползшую накидку, и качнула головой.
— Ночь в моем кочевье — не лучшее время, — сказала она, вкрадчиво и тихо. — В шатре этом тесно. Даже когда мой муж вдалеке… Вторая жена моего господина, мой сын, ее дочь, мой брат с женой и детьми — все они ночуют здесь…
Лабарту закрыл глаза. За опущенными веками плясали цветные пятна, красные и рыжие, — рваные языки пламени в темноте.
— Твой муж, должно быть, лишен сердца, — отозвался он, — раз заставляет тебя тосковать в одиночестве.
Зу засмеялась. Не открывая глаз, Лабарту поймал ее ладонь, сжал обеими руками.
— Но я могу развеять твою тоску, — продолжал он, и слова рождались сами, текли легко. — Могу скрасить тягостные часы ожидания. Солнце еще не миновало полдень, весь день впереди…
— И впрямь, буду рада, если гость скрасит мое одиночество. — Голос Зу стал глубже и темнее. Глубже колодцев, темнее безлунной ночи. — И все же шатер моего господина — не лучшее место. — Она осторожно освободила свою ладонь и продолжила:
— Вверх по течению, у самой воды растет старая ива. Если желает мой гость, пусть идет туда, а я приду следом.
— Да, — ответил Лабарту и открыл глаза. — Буду ждать тебя там.
Ночной путь и палящее солнце сделали свое дело — глаза слипались, клонило в сон. Хотелось лечь прямо тут, возле шуршащих тростников, подставить лицо живительным лучам и погрузиться в сновидения. В полдень не приходят кошмары, в полдень силы вливаются в тело вместе с солнечным светом, уносят все печальные мысли. Даже жажда может отступить, если спать в пылающем зное. Пусть на время, но может…
Нет. Не сейчас.
Лабарту отступил к стволу дерева и сел в тени, пронизанной яркими дрожащими бликами.
Ветер шептал что-то в склоненных ветвях ивы. Листья ее шелестели, касались ленивой воды Евфрата.
Она придет, и я обращу ее… И, не медля ни мгновения, уведу с собой в Баб-Илу. Да, сделаю так.
Он ждал, глядя, как колышется на земле узор света и тени. Из-под камня выползла ящерица — погреться. Замерла на миг и тут же метнулась прочь.
Придет ли.
Мгновения отмерял по ударам сердца, и каждое из них казалось дольше предыдущего.
Если нет… вернусь в кочевье и уведу с собой.
И, когда ждать уже стало невыносимо, Лабарту услышал, как она идет.
Еле слышные шаги — ступни ее привычны к раскаленной степной земле, и легко ступают по тропинке. Вот тихий шорох — должно быть, краем широкой одежды задевает она ветви тамариска, но сама едва замечает это… Лабарту чувствовал ее приближение, ток крови, тепло жизни.
Зу вынырнула из зарослей, остановилась на краю тропы и улыбнулась. И показалось, что снова настало лето, и воздух задрожал от зноя. Лабарту сам не заметил, как оказался рядом, схватил ее, не дал заговорить.
На губах ее был вкус фиников и меда. От поцелуев воздух стал еще жарче, и раскалилась земля под ногами. Зу прижалась к нему. Сквозь одежду Лабарту чувствововал ее тело, но пытался узнать лучше, — ладони скользили без остановки, комкали грубую льняную ткань, стремились скорее избавиться от преграды.
Зу оторвалась от него, чтобы перевести дыхание, и Лабарту вырвал гребень из ее волос. Темные пряди рассыпались, серьги потерялись в них. Зу шепнула что-то, неразборчиво, чуть хрипло.
Страница 64 из 92
