Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
Добавить в моё избранное
335 мин, 26 сек 16563
И, когда Ишби уже и сам уверился, что хозяин его безумен, Лабарту велел закрасить все знаки и продал дом. «Теперь я знаю клинопись» — так сказал, улыбаясь, и жизнь стала прежней.
Да, прежней, — из жилища в жилище, из квартала в квартал, из облика в облик…
Перемены… Всегда перемены.
Хозяин еще не переступил порог, а Ишби уже понял, — пришла с ним не Ашакку. Еще не видя, ощутил, — второй экимму слаб, сила его — как солнечный блик средь трепещущих теней. Совсем юный, такого и не заметишь, пока не подойдет близко.
Ишби повернулся ко входу, привычным жестом одернул рубаху, откинул волосы с лица. Факел потрескивал, запах смолы клубился, поднимался все выше. И вот с улицы донеслись звуки — тихие слова, и шаги, неслышные человеческому уху.
Лабарту вошел во двор, и на миг Ишби застыл, глядя на него.
Как всегда, едва увидел, — и кровь успокоилась, а душа замерла. Вот он, хозяин, — пришел, и мир будто бы стал тверже, а ночь яснее. И как могут люди не понимать, кто перед ними? Неужели не видят, что перед ними экимму, тот, кому принадлежит вся кровь Баб-Илу? Кого они видят? Человека?
Еще юного, но уже богатого, уверенного в себе. Уроженца здешних мест, нет сомнений, — глаза темные, как вода в ночном Евфрате, и волосы черные… За кочевника бы приняли, да только не ходят кочевники в такой одежде, и украшений таких не носят: причудливых серег, что блестят сквозь волнистые пряди волос, золотых чеканных браслетов и колец с алыми камнями… Что могут подумать люди? «Вот сын богатых родителей, всю жизнь проведший в стенах Баб-Илу. Ни в чем он не знает недостатка, и о другой судьбе и помыслить не может».
Люди… Что могут знать люди?
Ишби поклонился и произнес слова приветствия, не поднимая глаз. И лишь потом выпрямился и взглянул на женщину, которая вошла во двор следом за хозяином. Лабарту жестом велел ей приблизиться.
— Это Зу, — сказал он. — Твоя сестра.
Сестра…
Двигалась она плавно — тело словно текло под одеждой. Такую походку не встретишь у горожанок, да и среди экимму — редко… Лица не разглядеть было, затеняло его длинное тонкое покрывало. Рукой она придерживала края ткани, и сразу видно, — непривычно ей это, лишь при входе в город надела накидку, чтобы не приняли за рабыню.
Не иначе, в степи он нашел ее. Где родился, оттуда и приводит женщин.
— Рад видеть сестру, — проговорил Ишби, глядя на нее. — Пусть в доме хозяина всегда будет ей благо.
Женщина повернулась к Лабарту, и от движения покрывало соскользнуло на плечи.
— Говорил, тут будет мой старший брат, — сказала она, улыбаясь. Голос ее был похож на походку, столь же плавный, тягучий. — Тот, кого я должна слушаться, когда тебя нет рядом… Но с чего бы мне слушаться ребенка?
Ишби не успел увидеть, как хозяин размахнулся. Лишь раздался звук удара, пламя забилось от порыва воздуха, тени заметались по стенам, — и Зу оказалась на земле. Сидела, держась за плечо, до крови закусив губу, смотрела снизу вверх.
— Это твой старший брат, Ишби, — произнес Лабарту, раздельно и твердо. — Когда нет меня дома — будешь слушаться его. Если не выполнишь, то, что он скажет, он накажет тебя, как я.
Я не хочу наказывать ее. Зачем.
Но возразить нельзя — и Ишби стоял молча, ждал.
Зу встретилась взглядом с хозяином и кивнула.
— Я поняла, — сказала она и поднялась с земли.
До рассвета оставалось часа два, не более, но сон все не шел. Лабарту лежал, закинув руки за голову, слушал ночь, смотрел в темноту. Светильники давно догорели, и человеческий глаз не различил бы ни стен, ни занавешанного входа, ни чернильных провалов окон… Но Лабарту смотрел на потолок и видел кирпичную кладку свода, и, приглядевшись, — обрывки паутины в углу, колышащиеся от едва приметных движений воздуха. Люди еще не проснулись, и не слышно было шагов, грохота котлов, звуков льющейся воды и голосов…
Все спят… Только я…
Лабарту повернулся, приподнялся на локте. Узорчатое тонкое покрывало соскользнуло на постель, прошелестело, — и вновь стало тихо.
Только я… и ночь… Мы одни.
И зажмурился, отгоняя неверные мысли.
Нет… Как могу быть один, если рядом — дитя моего сердца?
Открыл глаза и смотрел на нее, долго, слушал лишь биение своего сердца.
Зу дышала ровно, веки ее подрагивали — видела что-то во сне. Но чувства ее были быстротечны и неуловимы, и не понять, печальный сон ей снится или радостный. Волосы ее разметались по постели словно темная вода, ладонь спрятана под щекой, лишь кончики пальцев видны, и даже покрывалу не скрыть, как красиво ее тело… И такая же она — в сердце, там, где есть место для каждого обращенного. Отблеском солнца звенит в груди, похожая на искуссно ограненный изумруд, — грани его переливаются, острые и твердые. Красивая и…
Чужая…
Да, прежней, — из жилища в жилище, из квартала в квартал, из облика в облик…
Перемены… Всегда перемены.
Хозяин еще не переступил порог, а Ишби уже понял, — пришла с ним не Ашакку. Еще не видя, ощутил, — второй экимму слаб, сила его — как солнечный блик средь трепещущих теней. Совсем юный, такого и не заметишь, пока не подойдет близко.
Ишби повернулся ко входу, привычным жестом одернул рубаху, откинул волосы с лица. Факел потрескивал, запах смолы клубился, поднимался все выше. И вот с улицы донеслись звуки — тихие слова, и шаги, неслышные человеческому уху.
Лабарту вошел во двор, и на миг Ишби застыл, глядя на него.
Как всегда, едва увидел, — и кровь успокоилась, а душа замерла. Вот он, хозяин, — пришел, и мир будто бы стал тверже, а ночь яснее. И как могут люди не понимать, кто перед ними? Неужели не видят, что перед ними экимму, тот, кому принадлежит вся кровь Баб-Илу? Кого они видят? Человека?
Еще юного, но уже богатого, уверенного в себе. Уроженца здешних мест, нет сомнений, — глаза темные, как вода в ночном Евфрате, и волосы черные… За кочевника бы приняли, да только не ходят кочевники в такой одежде, и украшений таких не носят: причудливых серег, что блестят сквозь волнистые пряди волос, золотых чеканных браслетов и колец с алыми камнями… Что могут подумать люди? «Вот сын богатых родителей, всю жизнь проведший в стенах Баб-Илу. Ни в чем он не знает недостатка, и о другой судьбе и помыслить не может».
Люди… Что могут знать люди?
Ишби поклонился и произнес слова приветствия, не поднимая глаз. И лишь потом выпрямился и взглянул на женщину, которая вошла во двор следом за хозяином. Лабарту жестом велел ей приблизиться.
— Это Зу, — сказал он. — Твоя сестра.
Сестра…
Двигалась она плавно — тело словно текло под одеждой. Такую походку не встретишь у горожанок, да и среди экимму — редко… Лица не разглядеть было, затеняло его длинное тонкое покрывало. Рукой она придерживала края ткани, и сразу видно, — непривычно ей это, лишь при входе в город надела накидку, чтобы не приняли за рабыню.
Не иначе, в степи он нашел ее. Где родился, оттуда и приводит женщин.
— Рад видеть сестру, — проговорил Ишби, глядя на нее. — Пусть в доме хозяина всегда будет ей благо.
Женщина повернулась к Лабарту, и от движения покрывало соскользнуло на плечи.
— Говорил, тут будет мой старший брат, — сказала она, улыбаясь. Голос ее был похож на походку, столь же плавный, тягучий. — Тот, кого я должна слушаться, когда тебя нет рядом… Но с чего бы мне слушаться ребенка?
Ишби не успел увидеть, как хозяин размахнулся. Лишь раздался звук удара, пламя забилось от порыва воздуха, тени заметались по стенам, — и Зу оказалась на земле. Сидела, держась за плечо, до крови закусив губу, смотрела снизу вверх.
— Это твой старший брат, Ишби, — произнес Лабарту, раздельно и твердо. — Когда нет меня дома — будешь слушаться его. Если не выполнишь, то, что он скажет, он накажет тебя, как я.
Я не хочу наказывать ее. Зачем.
Но возразить нельзя — и Ишби стоял молча, ждал.
Зу встретилась взглядом с хозяином и кивнула.
— Я поняла, — сказала она и поднялась с земли.
До рассвета оставалось часа два, не более, но сон все не шел. Лабарту лежал, закинув руки за голову, слушал ночь, смотрел в темноту. Светильники давно догорели, и человеческий глаз не различил бы ни стен, ни занавешанного входа, ни чернильных провалов окон… Но Лабарту смотрел на потолок и видел кирпичную кладку свода, и, приглядевшись, — обрывки паутины в углу, колышащиеся от едва приметных движений воздуха. Люди еще не проснулись, и не слышно было шагов, грохота котлов, звуков льющейся воды и голосов…
Все спят… Только я…
Лабарту повернулся, приподнялся на локте. Узорчатое тонкое покрывало соскользнуло на постель, прошелестело, — и вновь стало тихо.
Только я… и ночь… Мы одни.
И зажмурился, отгоняя неверные мысли.
Нет… Как могу быть один, если рядом — дитя моего сердца?
Открыл глаза и смотрел на нее, долго, слушал лишь биение своего сердца.
Зу дышала ровно, веки ее подрагивали — видела что-то во сне. Но чувства ее были быстротечны и неуловимы, и не понять, печальный сон ей снится или радостный. Волосы ее разметались по постели словно темная вода, ладонь спрятана под щекой, лишь кончики пальцев видны, и даже покрывалу не скрыть, как красиво ее тело… И такая же она — в сердце, там, где есть место для каждого обращенного. Отблеском солнца звенит в груди, похожая на искуссно ограненный изумруд, — грани его переливаются, острые и твердые. Красивая и…
Чужая…
Страница 67 из 92
