Все равно

Она уже ждала, сидя на скамейке у калитки. Густые волосы до плеч цвета роскошной яркой меди сияли на солнце и бросались в глаза издалека. Вблизи образ дополняли изумрудно-зеленые глаза под густыми, явно своими — не накрашенными — ресницами, точеные тонкие черты бровей и носа, красивого рисунка губы — нижняя чуть по-детски припухлая, с ложбинкой посередине. Глядя на девушку, я понял, почему её семью тут считают ведьмами. Шел и невольно любовался ей, никогда не думал, что женщины могут быть настолько красивыми.

Марина поднялась мне навстречу, и я недоверчиво качнул головой — высокая грудь и узкая талия, отчетливо обрисованные облегающей футболкой, широкие бедра, не то чтобы очень уж длинные, но пропорциональные, стройные ноги в джинсах — такое вообще законно? Если её бабка была в молодости хотя бы вполовину столь же красива — неудивительно, что за ней вся мужская половина деревни бегала. А женская — ненавидела.

— Здравствуйте, Виктор, — она неловко протянула ладошку, и я так же неловко её пожал. — Это, значит, вы ко мне ночью… стучались? — Был грех, — повинился я. — Бес попутал. Вот, пришел возместить ущерб. А мы же, вроде, на «ты» перешли? — Ой, точно. Ты не представляешь, как напугал меня ночью.

— Да нет, почему, представляю, примерно, — я занялся засовом, стараясь не слишком часто и заметно коситься на Марину. — Ты тут одна, и какой-то алкаш в двери ломится.

— Да если бы только это, — улыбнулась она, садясь на ступеньки крыльца. — У меня шокер есть, я всегда в сумочке таскаю. Приходилось уже в городе успокаивать… кавалеров. Тут просто… Страшно так по ночам. Скрипы, шорохи, вокруг никого… Сижу, трясусь, сплю плохо. И тут ты ещё, грохот, крик. Думала, сердце из груди выскочит.

— А чего ты тут одна-то? — А кто ещё? Папа с мамой давно умерли, я и не помню их почти. Баб Тоня с дедом меня и воспитывали, потом вот в городе в универ поступила, окончила этим летом. Только начала работу искать — звонок, приступ у бабы Тони. Из города не наездишься, в больнице навещать. Так что я тут пока.

— Как она там? — Плохо. Сердце слабое, да и вообще возраст. И дома по хозяйству все одна в последнее время.

— Привет передавай, пусть выздоравливает, — я поднатужился, старый ржавый гвоздь со скрипом поддался, но тут шляпка сорвалась, и я больно содрал костяшки о забор. Чертыхнувшись, я слизал выступившую кровь.

— Поцарапался? Дай сюда, — Марина легко вспорхнула с крыльца и протянула мне руку.

— Да ну, ерунда, заживет, — отмахнулся я.

— Дай, говорю. У меня быстрее заживет, — девушка лукаво глянула на меня зелеными глазами. — Или боишься? — Чего? — хмыкнул я, протягивая руку.

— Того, что о нас тут болтают. — Марина взяла мою руку в свою и начала отряхивать костяшки, будто я не поцарапался, а в пыли извозился.

— Я ж ведьма, как и баба Тоня. Ведьмовство, оно через поколение передается, это все знают.

— Глупости, — я ожидал саднящей боли, но вместо этого руке стало просто тепло. — Не бывает ведьм… — и осекся глядя на руку.

Костяшки выглядели так, будто были ободраны пару дней назад. Я поднял удивленные глаза на точеное лицо новой знакомой.

— Это как? — Не знаю, — вздохнула Марина. — Само собой получается. Ведьма же.

— Тьфу, — досадливо поморщился я. — Что за бредни. Но это… необычно. Антонина Петровна тоже так умеет? — Баба Тоня? Ого! Куда мне до неё. У одного мужика в деревне однажды топор сорвался, когда дрова колол. Ногу себе рассадил, даже кость видно было, так баба Тоня зашептала за пару минут, только шрамик остался. Я ещё маленькая была, но хорошо помню.

— Понятно, из-за чего деревенские вас не любили.

— Да нет, — засмеялась Марина. — Из-за этого они нас терпели. А не любили, потому что она по молодости у кого-то из здешних парня увела. Ну и другие за ней бегали, она красивая очень была.

— Ты тоже красивая, — вырвалось у меня, и Марина лукаво прищурилась. — Ну, вроде все. Теперь, наверное, так просто не выбить.

— Спасибо. Пойдем чай пить. Мне хоть поговорить теперь есть с кем, даже аппетит проснулся.

За чаем болтали о всяком — о деревенском житье, о бабе Тоне, о предрассудках и экстрасенсах. Марина, видимо, и правда боялась в старом доме одна, так что радовалась возможности поболтать и отвести душу. А я просто любовался ей, как красивой картинкой. Боль и тоска по Свете немного отступили, напоминая о себе лишь нечастыми уколами совести — несколько месяцев прошло с того дня в больнице, а ты уже с новой крутишь. Я отметал эти мысли, ну не в постель же я её тащу. Просто пьем чай, болтаем. Опять маячила на границе сознания какая-то мелочь, неправильность, но её я тоже отметал. Я устал от тоски и боли, а с Мариной впервые за месяцы смог вздохнуть спокойно.

Чай мы с ней пили в ту осень не раз. Бабу Тоню перевели в другую больницу в райцентре и оставляли там ещё на месяц, и ещё на месяц, и ещё.