Решение переехать на время беременности в деревню было не то чтобы спонтанным, но довольно внезапным. Как-то все сложилось одно к одному: пустовал старенький дедовский дом, за которым некому было присматривать.
Добавить в моё избранное
58 мин, 46 сек 7418
Марина моталась навещать её, получала её пенсию и жила в её доме. А я все чаще сидел у неё в гостях. Ездил я к ней теперь по дальней улице, чтоб не тревожить чуткий слух бабМаруси, машину загонял во двор Маринкиного дома. Сказать, что девушка была привлекательной, значит не сказать ничего. Марина тоже особо своей симпатии не скрывала, так что как-то само собой вышло, что новый год мы встречали уже вместе, в одной постели. Я, как ни странно, оказался у неё первым, но она быстро сократила разрыв в опыте — её тяга к экспериментам была неуемной, а фантазия, казалось, не знала границ. К весне в доме, кажется, не осталось ни одного места, где мы бы не пробовали заниматься любовью, а сам секс становился все более диким. Раньше я не замечал такого за собой, но с ней оценил прелесть умеренного насилия. Шлепки и укусы, оскорбления и царапины — это, как оказалось, заводило обоих.
Как-то ночью её коготки слишком уж глубоко впились мне в лопатку, и я в запале влепил ей полновесную пощечину тыльной стороной ладони. Она неудачно дернула головой навстречу в этот момент, и удар вышел куда более сильным, чем я хотел. Голова Марины мотнулась, взвихрив ореол темной меди, на подушку брызнули густые капли крови из рассечённой губы. Я отпрянул, схватил её лицо в ладони, собираясь успокаивать и утешать, но вместо этого окунулся в бездонные зеленые омуты звериной страсти, которые, казалось, мерцали в темноте. Она впилась своими губами в мои, а я, почувствовав вкус крови во рту, окончательно потерял голову.
Когда насилие и избиение окончилось, мы, постанывая, лежали среди измятых, испачканных простыней и одеял, не в силах шевелиться. Потом она скатилась с кровати, прошлась, потянулась в лучах лунного света, падающего из окна. Я не мог оторвать глаз от её нереально красивого тела, залитого молочным, каким-то мистическим, сиянием. Тут и там гладкую кожу пятнали кровоподтеки и ссадины, кое-где из ранок текла кровь, чёрная в свете луны. На лице крови было больше всего, кроме губы я, похоже, рассек ей бровь. Это было дико, я никогда и подумать не мог поднять руку на женщину. На меня нахлынул мучительный стыд и страх, что между нами все кончено. А ещё — вожделение. Я понял что хочу её сейчас. Опять так же дико, по-звериному.
Она глянула не меня искоса и пригрозила пальчиком:
— Хватит, хватит. Хорошего помаленьку. Успеем ещё, — Марина опять сладко, по-кошачьи, потянулась, согнув ногу и вскинув над головой сплетенные руки. — У нас вся жизнь впередиииии…
А потом начала стряхивать с себя синяки и кровоподтеки, будто пыль. И они сходили на глазах, оставляя только темные разводы крови на гладкой коже.
— Ведьма, — простонал я, моя собственная спина горела огнем, болели искусанные губы, саднили царапины на бедрах и лице, почему-то болело ухо.
— Ага, — легко согласилась она, слизывая кровь с губы вместе с рассечением. Миг — и губа снова стала целой, по-детски припухшей, с такой знакомой ложбинкой посередине.
— Сядь, горе луковое. С тебя стряхну. Ой, Вить…
— Что? — Витька прости, я тебе вроде немножко… мочку немножко откусила, — зеленые глаза были полны раскаяния. — Вить я не хотела… Ну, то есть, хотела, наверное, тогда, но сейчас что-то ой…
— Так зарасти, делов-то, ты же умеешь. У тебя, вроде, все лучше и лучше получается, вон как себе губу с бровью затянула.
— Так то себе, себе всегда легче. Да и практики у нас много, в последнее время, — хитро улыбнулась она. — Зарастить-то заращу, только я ранку могу затянуть, а кусочек мочки отрастить не умею.
— А обратно прирастить? — волшебные теплые ладони Марины стряхнули с тела всю боль и сейчас невесомо скользили по груди и бедрам, прогоняя тревогу, потеря кусочка уха не казалась такой уж трагедией.
— Ты откуда его достать хочешь? — засмеялась она. — Из меня? Я обратно никак.
— Ты его проглотила что ли? — Я, думаешь, помню? Нет, блин, спрятала. Засушу — амулет сделаю. Я ж ведьма.
— Ты теперь, формально, ещё и людоедка, между прочим.
— А ты упырь! Кто у меня кровь с груди слизывал? — Я тебе сам сейчас что-нибудь отгрызу, — её ладони на бедрах сделали свое дело. Я с рычанием сбросил её с кровати на пол и вновь окунулся в дикую круговерть того, во что превратился теперь наш секс.
Эта зима была самой жаркой в моей жизни.
Жаркая зима — к холодному лету, логично ведь? Могильно холодному, если хотите.
Началось мое холодное лето не по-календарному, в начале весны, когда ударила оттепель и земля немного поплыла. Проверяя в очередной раз дом, я заметил, что ворота слегка перекосило. Решив не дожидаться, пока по весне в раскисшей земле одряхлевшая столбушка окончательно упадет, увлекая за собой ворота, я подпер её, подкопал и начал забутовывать обломками кирпичей, которые кучей лежали за сараями на задах. За этим занятием меня и застала бабМаруся.
— Явился, не запылился, гулена. Где всю зиму пропадал?
Как-то ночью её коготки слишком уж глубоко впились мне в лопатку, и я в запале влепил ей полновесную пощечину тыльной стороной ладони. Она неудачно дернула головой навстречу в этот момент, и удар вышел куда более сильным, чем я хотел. Голова Марины мотнулась, взвихрив ореол темной меди, на подушку брызнули густые капли крови из рассечённой губы. Я отпрянул, схватил её лицо в ладони, собираясь успокаивать и утешать, но вместо этого окунулся в бездонные зеленые омуты звериной страсти, которые, казалось, мерцали в темноте. Она впилась своими губами в мои, а я, почувствовав вкус крови во рту, окончательно потерял голову.
Когда насилие и избиение окончилось, мы, постанывая, лежали среди измятых, испачканных простыней и одеял, не в силах шевелиться. Потом она скатилась с кровати, прошлась, потянулась в лучах лунного света, падающего из окна. Я не мог оторвать глаз от её нереально красивого тела, залитого молочным, каким-то мистическим, сиянием. Тут и там гладкую кожу пятнали кровоподтеки и ссадины, кое-где из ранок текла кровь, чёрная в свете луны. На лице крови было больше всего, кроме губы я, похоже, рассек ей бровь. Это было дико, я никогда и подумать не мог поднять руку на женщину. На меня нахлынул мучительный стыд и страх, что между нами все кончено. А ещё — вожделение. Я понял что хочу её сейчас. Опять так же дико, по-звериному.
Она глянула не меня искоса и пригрозила пальчиком:
— Хватит, хватит. Хорошего помаленьку. Успеем ещё, — Марина опять сладко, по-кошачьи, потянулась, согнув ногу и вскинув над головой сплетенные руки. — У нас вся жизнь впередиииии…
А потом начала стряхивать с себя синяки и кровоподтеки, будто пыль. И они сходили на глазах, оставляя только темные разводы крови на гладкой коже.
— Ведьма, — простонал я, моя собственная спина горела огнем, болели искусанные губы, саднили царапины на бедрах и лице, почему-то болело ухо.
— Ага, — легко согласилась она, слизывая кровь с губы вместе с рассечением. Миг — и губа снова стала целой, по-детски припухшей, с такой знакомой ложбинкой посередине.
— Сядь, горе луковое. С тебя стряхну. Ой, Вить…
— Что? — Витька прости, я тебе вроде немножко… мочку немножко откусила, — зеленые глаза были полны раскаяния. — Вить я не хотела… Ну, то есть, хотела, наверное, тогда, но сейчас что-то ой…
— Так зарасти, делов-то, ты же умеешь. У тебя, вроде, все лучше и лучше получается, вон как себе губу с бровью затянула.
— Так то себе, себе всегда легче. Да и практики у нас много, в последнее время, — хитро улыбнулась она. — Зарастить-то заращу, только я ранку могу затянуть, а кусочек мочки отрастить не умею.
— А обратно прирастить? — волшебные теплые ладони Марины стряхнули с тела всю боль и сейчас невесомо скользили по груди и бедрам, прогоняя тревогу, потеря кусочка уха не казалась такой уж трагедией.
— Ты откуда его достать хочешь? — засмеялась она. — Из меня? Я обратно никак.
— Ты его проглотила что ли? — Я, думаешь, помню? Нет, блин, спрятала. Засушу — амулет сделаю. Я ж ведьма.
— Ты теперь, формально, ещё и людоедка, между прочим.
— А ты упырь! Кто у меня кровь с груди слизывал? — Я тебе сам сейчас что-нибудь отгрызу, — её ладони на бедрах сделали свое дело. Я с рычанием сбросил её с кровати на пол и вновь окунулся в дикую круговерть того, во что превратился теперь наш секс.
Эта зима была самой жаркой в моей жизни.
Жаркая зима — к холодному лету, логично ведь? Могильно холодному, если хотите.
Началось мое холодное лето не по-календарному, в начале весны, когда ударила оттепель и земля немного поплыла. Проверяя в очередной раз дом, я заметил, что ворота слегка перекосило. Решив не дожидаться, пока по весне в раскисшей земле одряхлевшая столбушка окончательно упадет, увлекая за собой ворота, я подпер её, подкопал и начал забутовывать обломками кирпичей, которые кучей лежали за сараями на задах. За этим занятием меня и застала бабМаруся.
— Явился, не запылился, гулена. Где всю зиму пропадал?
Страница 8 из 16
