Внутри машины сидит человек. В этом у меня нет никаких сомнений. Несмотря на одиннадцать лет, которые я провёл в различных психиатрических клиниках, эта мысль намертво запечатлелась у меня в голове. Но только теперь — в двадцать три года — я впервые осмеливаюсь мысленно вернуться к истории нью-хевенского происшествия.
Добавить в моё избранное
42 мин, 39 сек 8092
Джейкоба не было в школе целую неделю, но иногда я замечал одного из тех шакалов, подростков, которых я встретил в день смерти Чарли. На переменах они ходили по коридорам, смешавшись с толпой, но в моих глазах они всегда выделялись из нее. Уловив мой взгляд, они только кивали, а иногда на их лицах появлялась издевательская улыбка. Они знали, что я знал, но вот что странно: я больше ни разу не видел их вместе. Они словно нарочно избегали друг друга.
В те выходные мы не пошли в торговый центр. Суровое лицо моей матери и её холодный голос дали мне понять, что если я еще раз заикнусь о павильоне, то не увижу его, как минимум, месяц. Мне стало ясно, что судьба Чарли напугала её ничуть не меньше, чем меня. Я всегда хотел узнать, о чём она говорила с тем полицейским. Я так этого и не узнал, но однажды, возвращаясь из школы, я увидел, как этот страж порядка выходил из моего дома. Я помню, как я ехал в автобусе, и кто-то сзади сказал: «Твоя мать — шлюха». Это было сказано не мне, но я почему-то воспринял эти слова на свой счет, хотя я мало что знал о личной жизни моей матери. Я ни в чем не её не виню, просто я сделал пару выводов из того, что происходило вокруг меня. А вы уж думайте, что хотите. Она жила и не догадывалась о том, какая опасность нам угрожала.
Джейкоб вернулся в понедельник. Я встретил его в школьном коридоре и спросил, как у него дела. «Я немного приболел» — ответил мальчик, хотя и выглядел совершенно здоровым, если не считать страх и подозрительность у него на лице. Он старался не смотреть мне в глаза, явно высматривая, не было ли кого-нибудь поблизости. Я рассказал ему о том, что я видел, когда убили Чарли, рассчитывая на то, что он знал его. Но не успел я и слова сказать, как Джейкоб ударил меня в живот. Вокруг нас собралась горстка детей, кто-то из них позвал учителя. Перед тем, как взрослые разняли нас, Джейкоб еще несколько раз ударил меня и сунул мне что-то в карман.
— Прочитай это, и говори со мной только там, где я написал, — сказал он. — И еще. Скажи им, чтобы меня исключили. — Это было все, что он сказал мне, завершив свои слова ударом в нос, после чего его схватили и повели к директору. Я же отправился с окровавленным носом в кабинет медсестры.
Я ожидал, что найду в кармане предсказание, но вместо него там был смятый в комок тетрадный лист. Я прочитал его, только когда медсестра вышла из кабинета, чтобы рассказать директору мою версию истории. Она состояла в том, что я не знаю Джейкоба, что я даже не догадываюсь, из-за чего он начал драку, и что мои родители сделают все, чтобы этого подонка исключили. На бумажке было написано:
«Если меня не исключат, не подходи ко мне в школе. А о машине не разговаривай вообще ни с кем. Перестань ходить в торговый центр и ни в коем случае не подходи к машине. Хочешь со мной поговорить, приходи в парк, в пятницу, в час ночи. Еще раз: не ходи в павильон, и никому ничего не рассказывай. Мы еще можем выбраться из этой истории целыми и невредимыми».
Неужели все было так серьезно? Судя по поведению Джейкоба, да. Он вляпался в это дело гораздо глубже, чем я, и он знал намного больше, чем я. Я должен был играть по его правилам, а он хотел, чтобы я играл по правилам этой чертовой машины. Никому ничего не рассказывать. Машина потеряла контроль над Джейкобом, раз он нарушил это правило, и я сделал то же самое. К чему тогда вся эта секретность? Почему нельзя было просто обратиться к властям? Я устало посмотрел на газету, лежавшую на столе у медсестры. Там не было ни слова ни о Чарли, ни о детоубийстве в туалете торгового центр. Впрочем, кое-что я все-таки нашел. Всего лишь имя, которое я прежде никогда не слышал. Дэвид Арчер. Человек, покончивший с собой в местной тюрьме. В статье не говорилось ни слова о том, за что его посадили и каким образом он свел счеты с жизнью. Однако имени было достаточно, чтобы я вспомнил фотографию, которую мне показал полицейский. Он закрыл имя большим пальцем, но кусочек я все-таки заметил. Я точно знаю, что арестованного звали Арчер.
Вошла медсестра. Увидев, что я вспотел и побледнел от испуга, она немедленно вызвала мою мать. Уже через полчаса я сидел в машине. Мы ехали домой, мать молчала, как будто язык проглотила. Нет, если проглотить язык, то проявляются хоть какие-то эмоции, а она их, как обычно, подавляла. Казалось, ей было плевать на то, что меня избили, на то, что у меня были проблемы, на мои разговоры о чертовщине, творившейся в торговом центре. Я злился на нее. Злился за то, что в ответ на каждое мое слово она обвиняла меня во лжи. Я так и не узнал, почему она так себя вела, и этот вопрос мучает меня по сей день. Неужели её неудачный брак так сильно сломал её, что она не замечала опасность, грозившую её сыну? А может быть, она знала об опасности и понимала, что единственный способ избежать её — вести себя, как ни в чем не бывало? Не знаю, да и теперь это уже неважно: моя мать давно умерла.
В те выходные мы не пошли в торговый центр. Суровое лицо моей матери и её холодный голос дали мне понять, что если я еще раз заикнусь о павильоне, то не увижу его, как минимум, месяц. Мне стало ясно, что судьба Чарли напугала её ничуть не меньше, чем меня. Я всегда хотел узнать, о чём она говорила с тем полицейским. Я так этого и не узнал, но однажды, возвращаясь из школы, я увидел, как этот страж порядка выходил из моего дома. Я помню, как я ехал в автобусе, и кто-то сзади сказал: «Твоя мать — шлюха». Это было сказано не мне, но я почему-то воспринял эти слова на свой счет, хотя я мало что знал о личной жизни моей матери. Я ни в чем не её не виню, просто я сделал пару выводов из того, что происходило вокруг меня. А вы уж думайте, что хотите. Она жила и не догадывалась о том, какая опасность нам угрожала.
Джейкоб вернулся в понедельник. Я встретил его в школьном коридоре и спросил, как у него дела. «Я немного приболел» — ответил мальчик, хотя и выглядел совершенно здоровым, если не считать страх и подозрительность у него на лице. Он старался не смотреть мне в глаза, явно высматривая, не было ли кого-нибудь поблизости. Я рассказал ему о том, что я видел, когда убили Чарли, рассчитывая на то, что он знал его. Но не успел я и слова сказать, как Джейкоб ударил меня в живот. Вокруг нас собралась горстка детей, кто-то из них позвал учителя. Перед тем, как взрослые разняли нас, Джейкоб еще несколько раз ударил меня и сунул мне что-то в карман.
— Прочитай это, и говори со мной только там, где я написал, — сказал он. — И еще. Скажи им, чтобы меня исключили. — Это было все, что он сказал мне, завершив свои слова ударом в нос, после чего его схватили и повели к директору. Я же отправился с окровавленным носом в кабинет медсестры.
Я ожидал, что найду в кармане предсказание, но вместо него там был смятый в комок тетрадный лист. Я прочитал его, только когда медсестра вышла из кабинета, чтобы рассказать директору мою версию истории. Она состояла в том, что я не знаю Джейкоба, что я даже не догадываюсь, из-за чего он начал драку, и что мои родители сделают все, чтобы этого подонка исключили. На бумажке было написано:
«Если меня не исключат, не подходи ко мне в школе. А о машине не разговаривай вообще ни с кем. Перестань ходить в торговый центр и ни в коем случае не подходи к машине. Хочешь со мной поговорить, приходи в парк, в пятницу, в час ночи. Еще раз: не ходи в павильон, и никому ничего не рассказывай. Мы еще можем выбраться из этой истории целыми и невредимыми».
Неужели все было так серьезно? Судя по поведению Джейкоба, да. Он вляпался в это дело гораздо глубже, чем я, и он знал намного больше, чем я. Я должен был играть по его правилам, а он хотел, чтобы я играл по правилам этой чертовой машины. Никому ничего не рассказывать. Машина потеряла контроль над Джейкобом, раз он нарушил это правило, и я сделал то же самое. К чему тогда вся эта секретность? Почему нельзя было просто обратиться к властям? Я устало посмотрел на газету, лежавшую на столе у медсестры. Там не было ни слова ни о Чарли, ни о детоубийстве в туалете торгового центр. Впрочем, кое-что я все-таки нашел. Всего лишь имя, которое я прежде никогда не слышал. Дэвид Арчер. Человек, покончивший с собой в местной тюрьме. В статье не говорилось ни слова о том, за что его посадили и каким образом он свел счеты с жизнью. Однако имени было достаточно, чтобы я вспомнил фотографию, которую мне показал полицейский. Он закрыл имя большим пальцем, но кусочек я все-таки заметил. Я точно знаю, что арестованного звали Арчер.
Вошла медсестра. Увидев, что я вспотел и побледнел от испуга, она немедленно вызвала мою мать. Уже через полчаса я сидел в машине. Мы ехали домой, мать молчала, как будто язык проглотила. Нет, если проглотить язык, то проявляются хоть какие-то эмоции, а она их, как обычно, подавляла. Казалось, ей было плевать на то, что меня избили, на то, что у меня были проблемы, на мои разговоры о чертовщине, творившейся в торговом центре. Я злился на нее. Злился за то, что в ответ на каждое мое слово она обвиняла меня во лжи. Я так и не узнал, почему она так себя вела, и этот вопрос мучает меня по сей день. Неужели её неудачный брак так сильно сломал её, что она не замечала опасность, грозившую её сыну? А может быть, она знала об опасности и понимала, что единственный способ избежать её — вести себя, как ни в чем не бывало? Не знаю, да и теперь это уже неважно: моя мать давно умерла.
Гл. 4
Я исполнил желание Джейкоба и больше никогда не подходил к нему в школе.
Страница 4 из 11
