Когда моя сестра лишилась лица, нам обеим было по 12 лет. Мы сидели на картонках в зарослях кустов за домом, Когда моя сестра лишилась лица, нам обеим было по 12 лет. Мы сидели на картонках в зарослях кустов за домом, где у нас было что-то вроде шалаша. Играли в магазин с листьями вместо денег. За зелёной стеной раздались смешки, и мы поняли, что местные мальчишки опять пришли нас донимать. Однажды они даже сломали наш домик — это казалось нам таким горем, мы обе ревели, восстанавливая своё убежище. Странно вспоминать об этом.
Добавить в моё избранное
7 мин, 2 сек 15852
В шалаш, подначиваемый своими приятелями, забежал самый младший из них. Он поставил на землю дымящуюся пивную бутылку и сразу же выбежал, не переставая хихикать. Кристина сидела к ней ближе. Я наклонилась и протянула к бутылке руку, не знаю точно, зачем, наверное, хотела выкинуть её из шалаша. Прогремел взрыв, мою ладошку обожгло, и ещё я почувствовала, как что-то, пролетая, коснулось лица. Боли не было. Оглушённая, я глядела, как опускаются всколыхнувшиеся ветки нашего «потолка». По щекам потекла какая-то жидкость. Посмотрев на свою все ещё вытянутую руку, я не смогла понять, в чем дело и что вообще произошло: левая рука (я была левшой) потеряла привычные очертания. Всё было абсурдным, как во сне, только во сне уши не заполнял пронзительный высокотональный писк. Поднесла ставшую такой незнакомой руку к лицу, чтобы рассмотреть. Указательного и среднего пальцев не было вообще, как и прилегающего кусочка плоти; безымянный свисал, болтаясь, на лоскуте кожи. Из центра красной ладони толчками выплёскивалась кровь. Таких рук не бывает — мелькнула мысль.
Кристина с открытым ртом повернулась ко мне. То, что это Кристина, я знала по её розовой вязаной кофте, но вместо головы… В общем, её частично скальпировало, и волосы на одной стороне головы как бы завернулись, открыв бело-красную кость. Рот был перекошенным красным провалом, почти не прикрытым ошмётками рваных щёк. Носа не было. Глаз не было. Левый тонул в мешанине мяса и торчащих осколков стекла, вместо правого на меня смотрела чёрная сморщенная щель без глазного яблока внутри. Писк в ушах постепенно стихал, возвращая звуки мира: пение птиц, машины, как ни в чем не бывало едущие по дороге, и встревоженные голоса. Вопль Кристины. На покачивающихся ветках вокруг, забрызганных нашей кровью, тут и там висели клочки нашей плоти.
И тогда пришла боль.
Все оказалось не настолько плохо, как я решила в первый момент. Левый глаз Кристины, как и мой безымянный палец, врачам удалось спасти. Потребовалось множество операций, но сейчас шрамы на моих щеках и лбу почти незаметны. Я научилась пользоваться правой рукой. На клешню левой мне предлагали косметический протез, но я не видела смысла в резиновых негнущихся пальцах манекена. Помню тошноту, подкатившую к горлу, когда я представила, как буду красить на них ногти.
Кристина же, хоть и осталась зрячей, превратилась в монстра. Хирурги сложили все сохранившиеся остатки в подобие лица, заново собрали холмик в центре, отдалённо напоминающий нос. Такие слова как «лоскут на питающей ножке» надолго поселились в разговорах нашей семьи. Руку Кристины пришили к лицу, и так она жила месяцами, пока шаг за шагом ей пересаживали с руки кожу и жировой покров. Несмотря на все усилия, то, что получилось в итоге, все равно не было человеческим лицом. Даже приблизительно. Моя собственная сестра преследовала меня в ночных кошмарах. Что-то наподобие пластиковой куклы Барби, которую ненадолго сунули головой в костёр.
Был длительный курс реабилитации для всей семьи, но не могу сказать, что мне он помог. Что до Крис — ей не помог точно. В итоге для неё изготовили искусственный глаз и прикрывающую ворочающийся в глотке язык силиконовую заплатку на правую сторону головы, в которую предварительно вживили магнитные крепления. Если глаз (кстати, глазные протезы — это вовсе не стеклянные шарики) и заплатку установить на место, а потом тональным кремом замаскировать места соединения резины и кожи — да, тогда она становилась похожей на человека. Встретив её с наложенными протезами вечером в парке, вы бы, возможно, даже не убежали в ужасе. Но она больше не ходила в парки или вообще куда бы то ни было. Может, и к лучшему.
Хуже всего было то, что от шока Кристина сошла с ума.
Дело в том, что больше всего на свете Крис боялась темноты. Ничего удивительного для ребёнка, но так было не всегда. Где-то в десятилетнем возрасте, приехав на лето в деревенский дом дедушки, мы отправились смотреть заброшенные коровники и покосившийся зерновой элеватор, что стояли на краю большого заросшего поля. То была настоящая экспедиция. Нас сопровождала мама, чья роль в походе сводилась к ежеминутным окрикам «девочки, осторожнее!» и охране взятых с собой бутербродов.
Помню, что коровник оказался скучным остовом из бетонных рёбер и сам напоминал сдохшую давным-давно циклопическую корову. Мы посмеялись над этой идеей. А вот у зернохранилища сохранилась крыша, сумрак хранил прохладу даже среди знойного дня. Была в нем какая-то манящая тайна. Против ожидаемого, мы провели в руинах совсем немного времени, так как до визга испугались копошения в куче старых гнилых мешков. Кристинка потом рассказывала, что видела страшную «ползучью тень». Конечно же, там просто водились мыши. Но с тех пор сестра отказывалась ложиться спать без ночника и ходить в налёт на погреб за вареньем, чем мы с удовольствием промышляли раньше. Несмотря на все мои дразнилки, попытки оставить её в темноте неизменно заканчивались истерикой.
Кристина с открытым ртом повернулась ко мне. То, что это Кристина, я знала по её розовой вязаной кофте, но вместо головы… В общем, её частично скальпировало, и волосы на одной стороне головы как бы завернулись, открыв бело-красную кость. Рот был перекошенным красным провалом, почти не прикрытым ошмётками рваных щёк. Носа не было. Глаз не было. Левый тонул в мешанине мяса и торчащих осколков стекла, вместо правого на меня смотрела чёрная сморщенная щель без глазного яблока внутри. Писк в ушах постепенно стихал, возвращая звуки мира: пение птиц, машины, как ни в чем не бывало едущие по дороге, и встревоженные голоса. Вопль Кристины. На покачивающихся ветках вокруг, забрызганных нашей кровью, тут и там висели клочки нашей плоти.
И тогда пришла боль.
Все оказалось не настолько плохо, как я решила в первый момент. Левый глаз Кристины, как и мой безымянный палец, врачам удалось спасти. Потребовалось множество операций, но сейчас шрамы на моих щеках и лбу почти незаметны. Я научилась пользоваться правой рукой. На клешню левой мне предлагали косметический протез, но я не видела смысла в резиновых негнущихся пальцах манекена. Помню тошноту, подкатившую к горлу, когда я представила, как буду красить на них ногти.
Кристина же, хоть и осталась зрячей, превратилась в монстра. Хирурги сложили все сохранившиеся остатки в подобие лица, заново собрали холмик в центре, отдалённо напоминающий нос. Такие слова как «лоскут на питающей ножке» надолго поселились в разговорах нашей семьи. Руку Кристины пришили к лицу, и так она жила месяцами, пока шаг за шагом ей пересаживали с руки кожу и жировой покров. Несмотря на все усилия, то, что получилось в итоге, все равно не было человеческим лицом. Даже приблизительно. Моя собственная сестра преследовала меня в ночных кошмарах. Что-то наподобие пластиковой куклы Барби, которую ненадолго сунули головой в костёр.
Был длительный курс реабилитации для всей семьи, но не могу сказать, что мне он помог. Что до Крис — ей не помог точно. В итоге для неё изготовили искусственный глаз и прикрывающую ворочающийся в глотке язык силиконовую заплатку на правую сторону головы, в которую предварительно вживили магнитные крепления. Если глаз (кстати, глазные протезы — это вовсе не стеклянные шарики) и заплатку установить на место, а потом тональным кремом замаскировать места соединения резины и кожи — да, тогда она становилась похожей на человека. Встретив её с наложенными протезами вечером в парке, вы бы, возможно, даже не убежали в ужасе. Но она больше не ходила в парки или вообще куда бы то ни было. Может, и к лучшему.
Хуже всего было то, что от шока Кристина сошла с ума.
Дело в том, что больше всего на свете Крис боялась темноты. Ничего удивительного для ребёнка, но так было не всегда. Где-то в десятилетнем возрасте, приехав на лето в деревенский дом дедушки, мы отправились смотреть заброшенные коровники и покосившийся зерновой элеватор, что стояли на краю большого заросшего поля. То была настоящая экспедиция. Нас сопровождала мама, чья роль в походе сводилась к ежеминутным окрикам «девочки, осторожнее!» и охране взятых с собой бутербродов.
Помню, что коровник оказался скучным остовом из бетонных рёбер и сам напоминал сдохшую давным-давно циклопическую корову. Мы посмеялись над этой идеей. А вот у зернохранилища сохранилась крыша, сумрак хранил прохладу даже среди знойного дня. Была в нем какая-то манящая тайна. Против ожидаемого, мы провели в руинах совсем немного времени, так как до визга испугались копошения в куче старых гнилых мешков. Кристинка потом рассказывала, что видела страшную «ползучью тень». Конечно же, там просто водились мыши. Но с тех пор сестра отказывалась ложиться спать без ночника и ходить в налёт на погреб за вареньем, чем мы с удовольствием промышляли раньше. Несмотря на все мои дразнилки, попытки оставить её в темноте неизменно заканчивались истерикой.
Страница 1 из 2
