— В Ульцинь можно попасть двумя способами, — тоном бывалого путешественника объяснял Виталик Але перед полетом. — Дойти пешком от аэропорта до автобусной станции или тормознуть на остановке проезжающий автобус. До станции минут десять ходьбы, а остановка — рядом с аэропортом. У нас сумки, поэтому первый варик отпадает.
Добавить в моё избранное
23 мин, 15 сек 11923
Играючи преодолев сопротивление, старуха потянула Алю ближе и захлопнула пасть на ее руке, как капкан. В пробивающемся сквозь шок изумлении Аля лицезрела, как в акульих зубах исчез ломоть мяса с предплечья. Ее мяса. Боли не было.
В первую секунду.
А далее в ее сознании не осталось ничего, кроме боли — выворачивающей, ослепительной, не ведающей пределов.
Рана осклабилась растрепанно и сочно, обнажив кость. Кровь выплеснулась на морду старухи, и чудище алчно припало к вывороченному мясу, накрыло рану кожистыми складками, обрамлявшими пасть вместо губ. С тошнотворной жадностью, чавкая, принялось лакать, сосать, тянуть из раны. Соседка твари, опьяненная запахом и видом, судорожно стянула с рыла маску, ринулась к руке, и Аля сквозь водопад слез увидела, как перемалываются в клыках монстра ее бедные распухшие пальцы. Струи крови выстрелили из обрубков на кисти, словно фонтанчики газонных разбрызгивателей, по странной прихоти садовника не прозрачные, но алые. Уцелевший большой палец ожесточенно сгибался и разгибался, точно подыхающий червь. Будто голосовал, пытаясь тормознуть проезжающий автобус.
Воя, Аля рухнула на колени. Боль была мощная, нестерпимая, и Аля могла бы сравнить ее с пламенем, охватившим с головы до ног — если бы была в состоянии сравнивать. Чья-то когтистая пятерня бесцеремонно ухватила девушку сзади за волосы, и, опаляюще дыша, сбоку над плечом нависла одутловатая, в оспинах, харя — точно луна, сошедшая с орбиты и падающая на планету. И луну эту понизу раскалывала трещина.
Трещина, полная зубов.
Раздался хруст, проник Але в голову сквозь шею, минуя барабанные перепонки, но последнее, что она ощутила, прежде чем провалиться в раскаленную тьму небытия, был едкий, постыдный жар, растекающийся из кишечника по внутренней стороне бедер.
Желание посетить туалет прекратило быть насущным.
Как и все ее прочие желания.
* * *
Когда Виталик очнулся, то решил, что уже стемнело. Он не сразу сообразил, что лежит на полу автобуса, уткнувшись лицом в основание кресла. Солнечные очки валялись рядом. Падение хозяина превратило их в лепешку. Глотая воздух, Виталик попытался сесть. Кто-то помог ему, бережно поддержав за спину.
«Аля» — воспрял он.
Невидимый помощник дышал тепло и шумно, по-собачьи. И пахло от него незнакомо. Со стоном Виталик ухватился за ушибленную при падении голову. Собравшись, он обнаружил, что автобус не движется. Из-за ветрового стекла по салону струился смутный отсвет угасающего дня. Возле кабины шла какая-то возня.
Виталик прищурил глаза на сопящую кучу-малу и разом все вспомнил. Шарахнулся, попробовал подняться. Кроссовки беспомощно заелозили по полу. Чужое дыхание вновь обдало шею. Оно не было неприятным. Кофе и помада.
Виталик обернулся. Над ним склонилась, придерживая, одна из старух. Та, что раньше колотилась затылком о спинку кресла. Она потянулась к его лицу. Виталик вздрогнул, но старуха лишь ласково коснулась его щеки костяшками пальцев.
— Vitka, — промурлыкала она. Ее глаза лучились радостью и покоем. Повязка скрученным жгутом утопала в глубокой складке под подбородком. — Vitka.
Виталик опять взглянул на копошащихся над какой-то грудой тряпья старух. Прислушался к звукам раздираемой материи… к другим — чмокающим, сглатывающим. Заметил в стороне от свалки кроссовку «Найк» из которой неряшливо торчало нечто темное. И сама кроссовка, некогда белая, потемнела. В одежде Аля предпочитала белый цвет.
Виталик судорожно всхлипнул. Старуха приобняла его и заворковала: не монстр, а любящая бабуся, коей у Виталика никогда не было.
Ее подружка, ползавшая на четвереньках у кабины, натужно распрямилась, поглаживая поясницу — точь-в-точь обычная крестьянка, трудящаяся в поле. Поднялась враскоряку. Поддерживая округлившийся живот, поджимая подбородок, шагнула к водителю. Благоговейно взирая на подошедшую, тот сидел, свесив руки на баранку. Старуха наклонилась, придерживая толстяка за щеки, и Виталик решил, что она собирается его поцеловать. Он почти угадал: это оказался поцелуй, но особого рода. Старуха открыла рот — свой нормальный рот — и мягко накрыла им губы водителя. Виталик успел заметить, как толстяк торопливо облизнулся. По шее старухи спазматически пробежала волна. Ее подбородок колыхался. Послышались звуки срыгивания. Толстяк в блаженстве закатил глаза, зачмокал. Его кадык заходил ходуном. Толстяк глотал.
Вторая старуха разогнулась и неспешно поплыла по проходу к продолжавшему сидеть на полу Виталику. Ее руки оглаживали раздавшееся брюхо. Она сердечно улыбалась. Нормальным ртом.
— Vitka, — повторилось у Виталика над ухом. Пальцы, одновременно нежные и непреклонно твердые, сдавили его челюсти, заставив их раскрыться.
Насытившаяся старуха приблизилась и потрепала его по голове, с которой слетела и куда-то запропастилась панама. От рук старухи пахло печеньем и медяками.
В первую секунду.
А далее в ее сознании не осталось ничего, кроме боли — выворачивающей, ослепительной, не ведающей пределов.
Рана осклабилась растрепанно и сочно, обнажив кость. Кровь выплеснулась на морду старухи, и чудище алчно припало к вывороченному мясу, накрыло рану кожистыми складками, обрамлявшими пасть вместо губ. С тошнотворной жадностью, чавкая, принялось лакать, сосать, тянуть из раны. Соседка твари, опьяненная запахом и видом, судорожно стянула с рыла маску, ринулась к руке, и Аля сквозь водопад слез увидела, как перемалываются в клыках монстра ее бедные распухшие пальцы. Струи крови выстрелили из обрубков на кисти, словно фонтанчики газонных разбрызгивателей, по странной прихоти садовника не прозрачные, но алые. Уцелевший большой палец ожесточенно сгибался и разгибался, точно подыхающий червь. Будто голосовал, пытаясь тормознуть проезжающий автобус.
Воя, Аля рухнула на колени. Боль была мощная, нестерпимая, и Аля могла бы сравнить ее с пламенем, охватившим с головы до ног — если бы была в состоянии сравнивать. Чья-то когтистая пятерня бесцеремонно ухватила девушку сзади за волосы, и, опаляюще дыша, сбоку над плечом нависла одутловатая, в оспинах, харя — точно луна, сошедшая с орбиты и падающая на планету. И луну эту понизу раскалывала трещина.
Трещина, полная зубов.
Раздался хруст, проник Але в голову сквозь шею, минуя барабанные перепонки, но последнее, что она ощутила, прежде чем провалиться в раскаленную тьму небытия, был едкий, постыдный жар, растекающийся из кишечника по внутренней стороне бедер.
Желание посетить туалет прекратило быть насущным.
Как и все ее прочие желания.
* * *
Когда Виталик очнулся, то решил, что уже стемнело. Он не сразу сообразил, что лежит на полу автобуса, уткнувшись лицом в основание кресла. Солнечные очки валялись рядом. Падение хозяина превратило их в лепешку. Глотая воздух, Виталик попытался сесть. Кто-то помог ему, бережно поддержав за спину.
«Аля» — воспрял он.
Невидимый помощник дышал тепло и шумно, по-собачьи. И пахло от него незнакомо. Со стоном Виталик ухватился за ушибленную при падении голову. Собравшись, он обнаружил, что автобус не движется. Из-за ветрового стекла по салону струился смутный отсвет угасающего дня. Возле кабины шла какая-то возня.
Виталик прищурил глаза на сопящую кучу-малу и разом все вспомнил. Шарахнулся, попробовал подняться. Кроссовки беспомощно заелозили по полу. Чужое дыхание вновь обдало шею. Оно не было неприятным. Кофе и помада.
Виталик обернулся. Над ним склонилась, придерживая, одна из старух. Та, что раньше колотилась затылком о спинку кресла. Она потянулась к его лицу. Виталик вздрогнул, но старуха лишь ласково коснулась его щеки костяшками пальцев.
— Vitka, — промурлыкала она. Ее глаза лучились радостью и покоем. Повязка скрученным жгутом утопала в глубокой складке под подбородком. — Vitka.
Виталик опять взглянул на копошащихся над какой-то грудой тряпья старух. Прислушался к звукам раздираемой материи… к другим — чмокающим, сглатывающим. Заметил в стороне от свалки кроссовку «Найк» из которой неряшливо торчало нечто темное. И сама кроссовка, некогда белая, потемнела. В одежде Аля предпочитала белый цвет.
Виталик судорожно всхлипнул. Старуха приобняла его и заворковала: не монстр, а любящая бабуся, коей у Виталика никогда не было.
Ее подружка, ползавшая на четвереньках у кабины, натужно распрямилась, поглаживая поясницу — точь-в-точь обычная крестьянка, трудящаяся в поле. Поднялась враскоряку. Поддерживая округлившийся живот, поджимая подбородок, шагнула к водителю. Благоговейно взирая на подошедшую, тот сидел, свесив руки на баранку. Старуха наклонилась, придерживая толстяка за щеки, и Виталик решил, что она собирается его поцеловать. Он почти угадал: это оказался поцелуй, но особого рода. Старуха открыла рот — свой нормальный рот — и мягко накрыла им губы водителя. Виталик успел заметить, как толстяк торопливо облизнулся. По шее старухи спазматически пробежала волна. Ее подбородок колыхался. Послышались звуки срыгивания. Толстяк в блаженстве закатил глаза, зачмокал. Его кадык заходил ходуном. Толстяк глотал.
Вторая старуха разогнулась и неспешно поплыла по проходу к продолжавшему сидеть на полу Виталику. Ее руки оглаживали раздавшееся брюхо. Она сердечно улыбалась. Нормальным ртом.
— Vitka, — повторилось у Виталика над ухом. Пальцы, одновременно нежные и непреклонно твердые, сдавили его челюсти, заставив их раскрыться.
Насытившаяся старуха приблизилась и потрепала его по голове, с которой слетела и куда-то запропастилась панама. От рук старухи пахло печеньем и медяками.
Страница 7 из 8
